Облако двигалось на вид неторопливо. Всё ближе и ближе... Когда оно почти закрыло собой мертвенный свет, он закричал. Тьма, абсолютный мрак, но плотный, с четкой, подвижной поверхностью. Она коснулась их...
И то, о чем мечтал Охэйо, случилось.
24.
Лэйми не знал, что с ними бы стало, не защищай их силовое поле. Тот Лэйми выжил, застряв на границе, но им это не удалось. «Прелесть» втянуло внутрь, – а может, Охэйо нарочно направил её туда. Тьма была снаружи, и, в то же время, внутри них, такая, какой она обычно бывает в закрытых глазах, – какие-то смутные очертания, призрачные, но только неподвижные и уходящие очень далеко. А вот тела у Лэйми уже не было, и это напугало его до жути – он не мог понять, где его руки и ноги, он их не чувствовал. Все его ощущения оказались как бы вывернуты вовне.
Рядом с ним было что-то невообразимо сложное, громадное, но в то же время испуганное и внимательное – он не сразу понял, что это Охэйо. На острие этой многоэтажной пирамиды представлений сияло нечто страшное, невыносимо жгущее – смерть, для которой нет преград и в которой не существует посмертия, последний, окончательный распад, – и чтобы освободить её, хватило бы ничтожного смещения пластов-мыслей в этой пирамиде. Это была брахмастра – а может, что-то в душе самого Охэйо...
Он чувствовал также и «Прелесть» – малоприятное ощущение, словно бы что-то механически-чуждое в его собственном теле, нелепое, неудачное... Если на то пошло, живое тело куда проще научить парить в воздухе...
Потом их окружили обитатели этого странного места и Лэйми оставил свои рассуждения. Здесь, в темноте, не знали привычного ему общения – сознания просто сливались и память одного становилась памятью другого. Но эта память...
Здесь нельзя было ничего скрыть – лжи во тьме не было, как не было и света. Казалось, это хорошо... но в Лэйми хлынули потоки того, чего он вовсе не хотел знать...
Это была бездна... но не совсем. У этой пропасти памяти всё же было дно – пусть очень глубоко, в двух миллиардах лет от настоящего мига. Никто не знал, что было до того, как мир вынырнул из квантового хаоса. Лишь неясные и смутные догадки о некой изначальной Бесконечности, тревожные и восхитительные, будоражили воображение Лэйми. Он видел ни с чем не сравнимые, отчаянные попытки построить свой мир из хаоса, не знающего постоянных законов... попытки, успешные в главном, но чудовищные в остальном, потому что этот мир был создан в борьбе против Моря Возможностей. И результат – раскол и яростное противоборство между теми, кто мечтал о неизменной вечности темных удовольствий и теми, кто хотел дальнейшего роста и перемен – ценой возврата необратимой смерти. И почти бесконечная, бежалостная, всякие представления превосходящая борьба между теми, кто хотел одного и того же, но только по-разному...
И завершившая войну катастрофа – лишь гораздо позднее выжившие осмелились назвать её победой. Катастрофа, стоившая жизни почти всем обитателям мироздания, но необъяснимым образом не разрушившая, а умножившая его – мир тьмы умалился, но не исчез, а мир света начал порождать новые и новые...
Потом он увидел вещи, уже более близкие его пониманию – историю своего мира... долгое, почти неотличимое от смерти ожидание в его недрах... приход откуда-то со звезд его собственного племени... его деградацию, расселение, новый подъем... первые, осторожные попытки контакта... превращение его народа в поле битвы, всё возрастающей и по масштабам, и по силе, и по своей ярости...
Теперь ему многое стало понятно – эта шахта... колодец, вела к изначальной, исходной пространственной воронке – пути в непредставимые бездны, лежащие вне этого мироздания... пути, по которому в него вторглись обитатели тьмы. И назначение машины-замка, запершей этот путь по воле первых колонистов, знавших больше, чем сохранила история. И само строительство Зеркала – по злой иронии судьбы выгодное двум непримиримейшим врагам...
Теперь это почти бесконечное ожидание подходило к концу. Здесь, в абсолютной изоляции, Мроо смогли накопить силы – и, когда Зеркало исчезнет, они выйдут во внешний мир, покоряя его уже не силой, а наслаждением и лживым обещанием бессмертия...
Пирамида-Охэйо сверху донизу вспыхнула гневным сиянием – но Аннит всё же не дал волю ярости. Неистребимое любопытство впитало в себя всё, что ему открылось, – и безжалостно требовало ещё, о том, каков мир сейчас...
Ему не хотели отвечать – но гнев Охэйо обещал смерть и ему подчинились. Эти видения куда больше понравились Лэйми – они относились к его миру, к миру людей. Вернее, к мирам – их было много, гораздо больше, чем он мог представить. Не все они были такими, как его мир. К тому же, Лэйми казалось, что он жил одновременно сразу во множестве их... возможно, так оно и было.
Один образ – или воспоминание – понравился ему больше других. В этом мире он жил в гигантской, с громадными залами, башне из гладкого серого камня – вместе со множеством других красивых и юных людей, наделенных даром свободно, по своей воле, парить в воздухе.
Он помнил (а может быть – видел или представлял), как выплывает наружу через узкое, многометровой высоты окно в толстой стене – и с замирающим сердцем видит далеко под собой улицу с массой крохотных сверху обычных людей, не знающих Дара Полета...
Он оставляет их внизу, поднимаясь всё выше – к беспредельному небу, полному удивительно четких, как горы, облаков, подсвеченных низким, заходящим солнцем, – они розовели, золотились, алели на фоне удивительно глубокой и чистой синевы, а под ней, насколько хватал глаз – даже с подоблачной высоты – тянулся город и здания росли из массы зелени, как горные хребты. Там блестели бесчисленные водоемы, простирались луга – и везде было множество людей... разных... а он всё смотрел, смотрел на них сверху, медленно проплывая над этими бесконечными улицами... они расцветали миллионами огней, в то время как облака становились рыжевато-коричневыми, а потом таинственно светились серебром среди первых звезд...
Это видение оставило в памяти Лэйми ощущение абсолютного счастья. Он знал, что видит сейчас мир, из которого пришли сюда его предки. И он всё ещё существует... такой же, а может, ещё более прекрасный...
Охэйо восхищенно перевел дух (Лэйми не видел это, но почувствовал) и потребовал рассказа о Вторичном Мире. И Лэйми увидел...
...Это была плоская, линзовидная конструкция, внутри которой могла поместиться целая планетная система, – насколько он смог понять, изначальная родина его расы, возведенная каким-то иным, совершенно неведомым ему народом, пришедшим из мест, в которых не имели понятия о вражде света и тьмы – Вселенная ведь бесконечна и ничто не может охватить всю её целиком. Там, внутри нее, было солнце, которое в одних её местах навек замерло в небе, в других – восходило и заходило, в третьих – сияла лишь вечная, негаснущая заря. Реальность там была иной, чем здесь, в примитивном, разрушенном враждой мире, – но в ней были и страдания, и смерть, и даже сами Мроо. Под её небесами лежала равнина, превосходящая всякое воображение, – и на её бесконечных просторах нашлось место и для Вторичного Мира, и для города счастливых снов Лэйми, и ещё для множества миров, о которых он не имел пока никакого понятия...
25.
Обратно они двигались в молчании. Твари провожали их злобными взглядами, но не пытались помешать – по воле тех, Ждущих, потому что обитатели тьмы очень хотели сохранить свои бесконечные жизни...
Когда они поднялись наверх, под купол Зеркала, Охэйо всё ещё молчал. Они едва пробились в живом потоке людей и существ, устремившихся к шахте, ведущей в Хониар. Арсенальная Гора была уже взломана. Лэйми увидел, что её главный портал открыт и из него выходят три десятка трясущихся обнаженных фигурок, – Дважды Осужденные, несущие в своей душе воплощенный ад. Возвращаться им теперь было некуда. Вообще.
– Что же нам делать? – наконец спросил он.
