Они вошли внутрь. Сделанная из крашеных гладкой синей эмалью досок лестница с балюстрадой обегала просторный, холодный колодец, освещенный единственной лампочкой под ведущим на чердак люком. Они поднялись на второй этаж, нырнули в темный коридор с призрачным квадратом единственного окна в торце. Бхута миновал пару массивных темных дверей, остановился у второй и начал отпирать левую.
– Здесь мы сможем для начала поесть, – сказал он.
2.
Часом позже они, зевая, сидели за заставленным едой большим столом. Перед ними стояли белые фарфоровые тарелки с золотыми прожилками, по две каждому, и по ложке из тусклого серебра с ажурными ручками. Сама оклеенная светло-зелеными обоями комната была низкой и длинной, заставленной старой темной мебелью. Люстра с пятью рожками в виде удлиненных бутонов рассеивала желтый тускловатый свет. Окно, как и вся выходившая на улицу стена, была затянута тяжелыми черными шторами, ведущая на кухню дверь плотно закрыта, как и двери, ведущие в спальню и в прихожую. Толстая и тяжелая дверь из темного дерева, ведущая из прихожей в коридор, была наглухо заперта – как и дверь, ведущая из коридора на лестницу, и дверь, ведущая с лестницы в тамбур, и двери, ведущие из тамбура в затененный громадными тополями двор, окруженный трехметровым деревянным забором. Ворота и калитка, ведущие в переулок, тоже были заперты на задвижки и висячие замки – и даже древние, с завитушками, ворота из черного железа, ведущие из переулка на улицу, тоже были закрыты на амбарный замок. Здесь было шестнадцать квартир, сейчас, кроме этой, пустых – ключи от всех замков дома массивной связкой лежали на столе. Глядя на них, Яваун, казалось, чувствовал весь надежный массив здания вокруг себя, пока не понял, что начинает дремать. В квартире царила абсолютная тишина и в ней он чувствовал себя довольно неуютно. Их план с аэростатом пошел ко всем чертям – они отстали от пришельцев и те улетели буквально у них из-под носа, а отыскать вход в Энти-Мелару, который, как Бхуте удалось узнать, был где-то в этом здании, им не удалось. Хорошо ещё, что он смог украсть ключи от него и здесь нашелся неплохой запас еды – но Яваун шкурой чувствовал, что история Одинокого Города подошла к концу и они упустили последний шанс избежать присутствовать при этом.
– Сколько времени? – опомнившись, спросил он.
Бхута вновь зевнул и встряхнул волосами, потом посмотрел на часы.
– Полпервого ночи. Рассветет не раньше восьми.
Яваун тоже зевнул. Он понимал, что им давно пора спать – но спать здесь, в чужом доме, ему не хотелось.
– Давай хоть на улицу посмотрим, – предложил он. – Тут балкон есть.
– А свет?
– Погасим.
Бхута снова зевнул, встал и подошел к шторе, взявшись за её край. Яваун подошел к выключателю и повернул его. В то же мгновение настал кромешный мрак, но он длился не более секунды – потом Бхута отбросил штору и в комнату проник слабый свет. Яваун подошел к нему, но мало что смог рассмотреть – стена была толстой, окно – низким, к тому же, балкон за ним был застеклен мелкими переплетами. Он взялся за узорчатую латунную ручку и с усилием повернул её. Она подалась неожиданно мягко и тяжелая белая дверь приоткрылась. Юноша открыл вторую дверь, потом они выскользнули на маленький, забитый хламом балкон – здесь было так тесно, что вдвоем они едва здесь поместились.
Улица под ними была темной. Наискосок, справа, всего метрах в трех, торчал старый фонарь системы Сирроля, с вертикальной цилиндрической колбой из толстого литого стекла под коническим зонтиком, но он был неисправен – его сердечник потрескивал и мерцал тусклым темно-фиолетовым светом. Напротив них, метрах в двадцати, тянулась длинная беленая стена тюрьмы, затянутая поверху сетями; за ней угрюмо темнели высокие старинные корпуса. Слева, метрах в пятидесяти, горел единственный синий фонарь, бросая мертвенный свет на пустой, занесенный снегом каток, огороженный низким забором. За ним вздымался облицованный белыми плитами фасад девятиэтажной жилой башни – свет падал лишь на нижние её этажи, тускло блестевшие темными окнами, остальное призрачно-бледным силуэтом уходило в мутно-темное небо. Ведущий во двор провал между башней и серой конторой тюрьмы казался по контрасту совершенно черным. В нем едва виднелись несколько деревьев и какие-то сооружения из труб на детской площадке. Яваун, не отрываясь, смотрел на них – казалось, что там, в темноте, что-то движется, но это была только игра воображения.
Он посмотрел направо. Их балкон был последним на втором этаже и улица просматривалась очень далеко. Там, вдали, виднелась неровная цепочка тусклых синих фонарей и обшитые зелеными досками фасады одно и двухэтажных зданий – но и там не было видно никакого движения.
Постепенно всем вниманием юноши завладел фонарь – он разгорался с тонким стеклянным потрескиванием минуты две, потом почти гас и снова начинал разгораться. Было странно смотреть на такой близкий предмет, которого – он знал – ему никогда не коснуться. Но на душе почему-то потеплело от мысли, что рядом что-то меняется, почти живет...
Уловив краем глаза какое-то движение, Яваун перевел взгляд. По тротуару, метрах, примерно, в пятидесяти, шла высокая темная фигура. Она направлялась, казалось, прямо к нему, и юноша испуганно присел, одновременно толкнув Бхуту. Он поступил так инстинктивно, не испытывая никаких чувств, и только чуть позже, когда это существо приблизилось, его охватил страх. В нем не было ничего человеческого – и ничего, даже отдаленно похожего на зверя. Оно было покрыто темной, тускло отблескивавшей кожей. Его сужавшееся книзу тело походило на морковку – но из его верхнего, тупого конца росло три гибких, словно бескостных ноги, каждая толщиной с человеческую шею. Вертикально выходя из тела, они круто изгибались и отвесно опускались вниз, кончаясь круглыми, перепончатыми ступнями. Походка этого создания была на удивление гротескной. Оно даже не шло, а, скорее, катилось, как волчок. При каждом шаге его тело поворачивалось на треть оборота, двигаясь ровно и быстро, в два или три раза быстрее человеческой походки – и Яваун чувствовал, что это далеко не предел. При желании это существо явно могло двигаться ещё в несколько раз быстрее – и, если так, то убежать от него немыслимо, не стоит даже и пытаться...
Глядя на него юноша оцепенел; он забыл даже о том, что их тут могут заметить. По его коже побежали мурашки: впервые в жизни он видел что-то, так сильно отличавшееся от его повседневного опыта, что его можно было считать чудом – хотя и злым. Чем-то это существо походило на машину – все его движения были абсолютно одинаковыми. Оно подошло уже так близко, что он слышал издаваемые им звуки – быстрый и равномерный скрип снега и такое же ровное, быстрое дыхание. В такт ему между основаниями ног поднимались облачка пара. Рта, глаз или ещё каких-то деталей в полумраке видно не было.
Когда существо подошло ближе, Яваун бездумно приподнялся, чтобы не потерять его из виду. До него оставалось всего несколько метров и теперь он видел, как при каждом шаге изгибается его нижний, заостренный конец – словно брюшко насекомого. Ему показалось, что оттуда торчит кинжалообразное жало и он поёжился; рост у этой штуки был добрых метра два. Если бы ей вдруг пришло в голову перевернутся, она легко бы дотянулась до балкона. Но трехног не замечал их; он спешил к какой-то своей цели.
Когда он прошел под ними, мурашки, бегущие по коже юноши, вдруг резко усилились; их разделяло каких-то метра два. Потом Яваун бросился к другому концу балкона, отчаянно стараясь не шуметь. Ему пришлось почти лечь на покрытую клеенкой груду хлама, но он увидел, как трехног скрылся за углом.
Едва выпрямившись, он снова услышал поскрипывание. По улице – на сей раз, прямо по неровной проезжей части – шло ещё несколько трехногов, заметно более крупных. Они с Бхутой замерли, оцепенев, глядя на то, как улица становится всё более оживленной. Если закрыть глаза, шум множества ног казался почти человеческим – но, если видеть его источник...
