– Ты не умрешь от скромности.
– Я умру, растворившись во тьме. Не знаю только, когда.
Лэйми вздрогнул.
– Почему ты так думаешь?
– Потому, что есть сны, Лэйми. Я часто вижу это. Снова и снова. Думаю, это тебя утешит.
– Господи, Аннит, нет. Я... – Лэйми потер ладонями лицо и вдруг сел у стены, сжавшись в комок. – Прости меня. Я просто никак не могу забыть, как этот му... как Ууртай пытал меня. Думать о том, что ещё с кем-то поступают сейчас так же... или хуже, я не могу, это невыносимо...
Охэйо тоже сел у стены, прижавшись к нему боком, – совсем как тот испуганный ребенок, который нашел другого там, давным-давно, во тьме Зеркала Хониара...
– Сильно мучили?
– Я... – Лэйми яростно помотал головой и с трудом заставил себя продолжать. – Знаешь, когда тебя пытают, чтобы что-то узнать, это, наверно, не так мерзко. Тогда можно думать: «ну вот ещё секундочку потерплю и признаюсь». Тогда ты знаешь, что можешь всё прекратить, когда станет уж совсем невмоготу. А когда так... это страшно, Аннит. Ууртай довел меня до... ну, я плакал, я был готов на всё, лишь бы он не делал больно... а сейчас мне невыносимо стыдно. Хорошо, что с тобой такого не было...
– Со мной – не было, – медленно ответил Охэйо. – Но, знаешь, в Хониаре у меня была подруга... Аттина... первая девушка, к которой я почувствовал... нам было всего по двенадцать лет, Лэйми, мы даже не успели понять, что с нами происходит. Её похитили ТЕ. Насиловали. Издевались. Это продолжалось два месяца. Всё это время я искал её. Я был... наверно, не в себе. Я совершенно не думал о том, что для ТЕХ мало разницы – девочка или мальчик... и меня несколько раз чуть не поймали. А когда я её нашел... это было не то, что произошло с Мэнни, но близко, Лэйми. Близко. Она так и не оправилась до конца – за все наши двести лет. Вот тогда я и объявил ТЕМ войну. Собрал всех, кого мог... и ТЕ – почти все – провели эти двести лет в могилах, лишенные всего, но всё сознающие, – он помотал головой.
– Знаешь, те, кто говорят, что месть разрушает, прежде всего, мстящего, очень не правы. Тогда я понял, что не должен терпеть выродков только потому, что «у них своя правда». Я зарыл их в землю – и мне стало хорошо. С этого-то всё и началось, собственно. Я понял, что мир МОЖНО изменить и улучшить – если захотеть по-настоящему. Хотя мне, знаешь, тоже досталось. После того, что произошло с Аттиной, я считал, что чувственная любовь – это жуткая гадость... хотя на самом-то деле мне дико хотелось... я чуть с ума не сошел от этого. Сошел бы, если бы не... Её звали Наулия. Мне было уже лет пятнадцать. Ей на год больше. Всё началось почти случайно. Мы дружили. Ходили друг к другу в гости. Болтали о всякой чуши. Потом я понял, что мне просто нравится на неё смотреть. Слушать её. Я очень хотел... но я не мог делать с ней то же, что и ТЕ. Потому что мне было... невыносимо стыдно. Я дико ненавидел себя... ты даже представить не можешь, до какой степени... а потом... – Охэйо вдруг рассмеялся. – Знаешь, девчонки на самом деле гораздо умнее парней. Она поняла, что со мной происходит, – а я и сам-то толком этого не знал, – и пришла ко мне. Потом она... Знаешь, как тут, под Зеркалом, – вроде бы темно, но всё видно... Короче, я увидел её всю. Её грудь, живот, изгибы бедер, ямку у основания позвоночника... Говорят, что взгляд йин-йаур может обратить человека в камень... ну так вот, один её... вид то же сделал со мной. Потом она подошла ко мне и начала стаскивать... на мне и так-то было надето не много, а скоро и вовсе ничего не осталось. Это было как в кошмаре – с тобой делают то, чего ты больше смерти боишься... а помешать ты не можешь, потому что на самом-то деле... Потом... – Охэйо улыбнулся и, встретившись глазами с другом, отвел взгляд. В гагатовой черноте его волос искрились нити радужных бус – девушки Хониара дарили их тем, кто им особенно нравился. Лэйми поразило, что Охэйо до сих пор сохранил этот подарок... но в этом не было ничего удивительного.
Аннит заметил его взгляд.
– Это самое ценное, что у меня есть, – тихо сказал он. – Когда она вплетала их мне... это был самый удивительный миг в моей несчастной жизни.
– Да? Неужели с тех пор ничего...
Охэйо сел у его босых ног, опустив голову и не глядя на него.
– Тогда я так затравил себя, что мне жить не хотелось, – и на совершенно пустом месте. А когда Наулия обняла меня, вся эта блажь прошла в один миг. Моментально. Такое ощущение, знаешь, невозможно забыть...
– И только?
Охэйо поднял лицо. В его длинных зеленых глазах плескалась насмешка.
– Вообще-то, когда она обняла меня, я просто перестал думать. Знаешь, когда к нецелованному пятнадцатилетнему мальчишке прижимается нагая девица... это то же, что прыгнуть с обрыва в горячую воду, наверное, – кожа от макушки до пяток горит, в ушах шум, в глазах радуги, в голове – всё вверх дном. Я просто сгреб её в охапку и понес к... ну, у меня была большущая постель. Это было как безумие – понимаешь, что поступаешь неправильно, но поделать ничего не можешь. А потом... смутно помню... – он вновь помотал головой.
– А потом? После...
– Ну, мне стало дико стыдно. Даже хуже, чем до этого – хотя я думал, что это уже невозможно. Я знал, что приличные юноши не делают с девушками вещей, от которых те вопят, словно дикие кошки. К тому же, она всего меня исцарапала. Даже уши. В общем, я уткнулся мордочкой в ладони и мечтал тихо сдохнуть. А она... стала перебирать мне волосы и говорила, какой я красивый... в каждом месте, и я просто тонул в ознобе. Я и не знал, что по всей коже может быть так сладко... В каждом месте, про которое она говорила. Даже в пупке... через него, наверное, из меня и вышла вся дурь. Потом мы ласкались. Она тоже. Это было здорово – ощутить всё её тело на ощупь, от подошв до ладоней. Я стал целовать её... везде – даже пальцы ног, даже... и говорить, как я её люблю. Она так смутилась... Но дарить ей удовольствие... это было лучшее, что я до тех пор знал. Потом... всё как-то само пошло естественным образом. Когда я стал... в общем, мне было очень интересно... – он опомнился и помотал головой.
– А потом?
– Она ушла. А я ещё полчаса сидел на постели – нагой, растрепанный, и пытался сообразить, как это всё понимать. И вдобавок улыбался. Довольно глупо, как я теперь думаю. Весь следующий день я тоже ходил очень задумчивый. Я боялся, что она всем расскажет. Но она никому не сказала.
– А потом?
– Я никак не мог забыть о ней. Старался понять, полюбит она меня, или нет. Я думал, что если этого не случится, то я просто умру. От тоски. А умирать мне совершенно не хотелось. Короче, я поймал её и отвел к себе домой. То есть, отнес на руках – так мне больше нравилось. Потом мне пришлось ловить её – или она меня ловила, уж и не помню. Мы опять растеряли всю одежонку, но, когда я её поймал, она не сопротивлялась. То есть совсем.
– А потом?
– Всё. Мы жили вместе долго и счастливо. Хотя в порывах страсти она здорово кусалась. Главное было – не заснуть в одной постели...
– Почему?
– Тем, первым утром она обнаружила, что спит, положив голову на... короче, мне на задницу. Это её жутко смутило. Не знаю, почему. Мне понравилось.
– И вы не заснули?..
– Нет. Я влюбился в неё по уши. Готов был делать всё, что она скажет.
– И она этим пользовалась?
– Разумеется. Но только в любви. Много позже я понял, ЧТО она сделала для меня... но было уже поздно. Мне хотелось разделить с ней всё, что я имел, свои мечты в том числе. Мне хотелось, чтобы она вместе со мной выдумывала новые истории, новые вещи. Но она... не могла. И мы расстались. Алина подошла мне куда лучше...
– А теперь? Ты не хочешь никого любить?
Охэйо широко улыбнулся.
– Хочу. Ещё как! Но, знаешь, только моего желания тут мало. А я не хочу, чтобы кто-то... любил меня.
– Но почему, Аннит?
– Я не хочу, чтобы кто-то страдал из-за меня. Я, знаешь, часто увлекаюсь вещами, от любви очень далекими, и это, наверное, навсегда. А завлечь девушку и потом просто забыть о ней ради очередной затеи... это слишком жестоко.
