– И ты в самом деле в это веришь? – спросил Лэйми.

– Никаких доказательств, что есть... нечто, сознательно порождающее зло, у меня нет, и само его существование мне тоже кажется нелогичным, – Охэйо вздохнул. – Перенос наших наивных представлений на структуру Вселенной мне кажется глупым. Тогда всё становится гораздо интереснее, правда, Лэйми? Над нами слишком много этажей. Расы, сверхрасы, пласты измененной ими Реальности... как понять, есть там, на самом верху, что-то, или нет? Может быть, здесь мы это узнаем. Должны узнать. Мне кажется, всю свою жизнь мы шли именно к этому месту. Когда мне было лет шесть, оно представало мне во снах – ещё в самом начале. Здесь конец пути.

Лэйми очень хотелось ответить, но он промолчал. Его охватил страх.

Потом, много времени спустя, страх сменился скукой.

4.

Когда это случилось, он праздно сидел в своей каюте. Трапециевидной формы комнатка, шириной не более двух метров, вмещала лишь подвешанный на эластичных лентах гамак, на котором он и растянулся, качаясь и бездумно отталкиваясь от стены босой ногой. Напротив двери было единственное узкое окно – точнее, экран, полный звездной пыли.

До их цели – Аннит назвал её Средоточием, Харой, – оставалось ещё больше недели полета, совсем не трудного, скорее напротив – делать на борту корабля было совершенно нечего. Ему, по крайней мере.

Охэйо почти всё время проводил в рубке – спал там и даже ел. Он возился со своим ноутбуком, просматривая архивы и сравнивая их с тем, что хранила память компьютера корабля. Унвин, как правило, крутился вокруг. Его любопытство, очевидно, развлекало Охэйо. Хотя юноша был весьма надоедлив со своими бесконечными вопросами, Анниту явно понравилось его учить.

Маахис лишь изредка присоединялся к брату. Так как все остальные отсеки были заняты, он жил в самой верхней камере. Охэйо охотно закрыл бы его там, но внутренние люки в корабле не запирались. Поэтому он просто расплавил все автоматы, а батереи для лазеров разрядил; зарядное устройство управлялось компьютером, контроль над которым он никому не доверял – разве что Лэйми, когда вынужден был-таки покидать рубку, – по нужде или по другим причинам.

Унвин и Сарини были почти неразлучны – если они не вертелись возле Охэйо, то болтали друг с другом; в своих каютах они лишь отдыхали. Маахис, как и сам Лэйми, большую часть времени просто бездельничал. Сейчас и он, и все остальные должны были спать.

Лэйми вздрогнул, когда щелкнула и открылась дверь – она-то как раз запиралась изнутри, но замком он никогда не пользовался. Сарини вошла босиком, в одной юбочке из стальных бус, – так, как обычно ходили девушки леров. Охэйо не одобрял такой моды и при нем она одевалась более скромно – в темный халат, оставшийся от Маахиса, который категорически отказался его носить. Запасной одежды на борту корабля не было и Охэйо пришлось выбирать, чья нагота больше его раздражает.

Лэйми вскочил. На нем самом были лишь шорты. Он вовсе не стыдился себя, но наедине с Сарини в тесной комнатке почувствовал себя очень неловко.

– Что ты здесь делаешь? – недружелюбно спросил он.

– Разве не ясно? – Сарини пожала обнаженными плечами. – Сейчас ночь. Время любви.

– Но Унвин...

– Он только мальчик, Лэйми. А ты – мужчина. Сколько тебе лет?

Лэйми открыл рот... и ничего не сказал. Он родился двести шесть лет назад, но Зеркало Хониара сделало его тело неизменным – с тех пор, как он перестал расти. Вообще-то, он сам не чувствовал себя двухсотлетним – под Зеркалом не было ни дней, ни лет, ни зим. Одно «сейчас». Время там как бы сливалось, и отдельные его отрезки так походили друг на друга, что он с трудом мог их отличить. Иногда ему казалось, что наяву прошло всего несколько лет – зато во снах прошли тысячи. Это, наверное, было ближе к истине – ведь вне Зеркала и в самом деле прошла тысяча лет. Оно не замедляло времени – только скорость физических процессов – и здесь, снаружи, Лэйми понял, что замедление не было равномерным. Оно касалось различных вещей в разной степени. Во всяком случае, там он думал гораздо быстрее, чем двигалось его тело. А здесь он словно поглупел. Охэйо тоже – поначалу.

– Я думаю, тебе лет двадцать, – сказала Сарини. – Но ты много повидал. Я права?

– Ну в общем... да.

– Кем ты был?

Лэйми вновь открыл рот... и вновь промолчал. В самом деле – кем? Мечтателем? Читателем? Сочинителем странных историй, которые он даже не придумывал, потому что видел их во сне? Ни одно из этих занятий не казалось ему достойным упоминания. Наверное, он что-нибудь придумал бы, но тут звезды в окне сменило лицо Охэйо.

– Что ты здесь делаешь, Сарини? – вежливо спросил он. – Я понимаю, всем хочется разнообразия, но чем Унвин заслужил такое вот отношение? Скажи мне.

Девушка пискнула и исчезла за дверью. Лэйми судорожно вздохнул.

– Унвин спит в рубке. Если ты пообещаешь мне не потакать впредь её глупостям, я не стану ему говорить.

– Я обещаю, но она сама...

– Лэйми, я ничего не имею против парной гимнастики – пока она не задевает чужих чувств. Он искренне любит её.

– Но ты подглядывал за мной!

– Здесь в каждом помещении есть телекамеры. Глупо не пользоваться ими... Впрочем, если поблизости от меня происходит что-то интересное, я чувствую это и так.

Лэйми опустил голову. Ему хотелось забраться куда-нибудь под пол.

– Друг мой, ты обещаешь вести себя прилично?

– Да. Разумеется! – Лэйми понимал, что в обещании уже нет смысла: теперь он не сможет смотреть на Сарини без стыда.

– И, разумеется, ты обещаешь не рассказывать лерам о том, что я могу везде за ними наблюдать. Это важно из тактических соображений.

– Ты и за Унвином и Сарини... наблюдаешь, да?

– Я слежу только за своими друзьями. Лэйми, ты обещаешь молчать или нет?

– Обещаю.

– Отлично. Любовью можно заниматься и во сне.

5.

Лэйми проснулся, пребольно грохнувшись лбом об стальное перекрытие. Когда звон в голове несколько стих, он понял, что торможение внезапно прекратилось и упругий гамак швырнул его к потолку. На борту царила тишина – двигатели корабля не работали. Кое-как сориентировавшись, он неуклюже добрался до двери, с трудом открыв её выбрался в холл, откуда, уцепившись за лестницу, поднялся в рубку. Там он застал лишь Охэйо; Унвин, почти всё время проводивший с Аннитом, отсутствовал.

– Что случилось? – зевая, спросил Лэйми.

– Мы у цели. Вот, полюбуйся, – Охэйо указал на экран.

Лэйми подплыл ближе, но смотреть, на его взгляд, было не на что: на фоне бесформенной мглы выделялся бледный, неясный вихрь то ли из света, то ли из пыли, похожий на застывший водоворот. Когда он увеличил изображение, направив телескоп на самый центр вихря, картинка стала ещё более невзрачной: бледно-туманная мгла, в центре которой тускло тлели звезды. Он не сразу понял, что видит лишь отражение звезд на поверхности зеркального шара, начисто лишенного каких-либо отверстий или деталей. Он не мог определить его размер или расстояние до него.

– Это и есть Хара? – спросил он.

– Да. До неё около восьми тысяч километров и подойти ближе я уже не смогу: её окружает магнитное поле такой силы, что на меньшем расстоянии наши приборы просто выйдут из строя. А потом нас притянет к её поверхности и мы элементарно разобъемся.

– Сколько она весит?

– Примерно семьдесят три триллиона тонн. Поверхность, судя по спектрограммам, – вольфрамо-иридиевый сплав с включением углерода. Идеальная кристаллическая структура, исключительно прочная. Если эта броня толще нескольких метров, её не пробъет даже ядерный фугас. А поскольку никакой корабль всё равно не может приблизиться к её поверхности, то там нет и входов.

– Как же мы попадем внутрь?

– Там есть квантовый портал. Я его чувствую... то есть, чувствует наш бортовой квантовый генератор. Это нечто вроде эха.

– Но ты же говорил, что пространственные воронки не работают!