Прямо под ними, на глубине десяти этажей, был чахлый скверик – а дальше, за кромкой обрыва, вниз косо убегал могучий зеленый склон, густо усыпанный крохотными отсюда кристалликами одноэтажных домишек. Параллелельно ему протянулся второй склон, пониже – и в распадке между ними было видно, где земля смыкается с облаками. Олько на минуту подумалось, каково жить там, где половину года ползут тучи, – но эта мысль недолго занимала его. Пахнущий солнцем жаркий ветер овеял его, окутал запахом травы, вызвав странное, необъяснимое чувство, иногда возникавшее у него в предчувствии одиноких прогулок, – и юноша с неожиданной остротой почувствовал своё сильное, мускулистое, нагое сейчас тело...
Потянувшись, он зашел в ванную, бездумно взглянул в глубину зеркала... и вздрогнул, увидев своё хмурое, темное от загара лицо, – на миг ему померещился совершенно незнакомый парень и он смотрел в зеркало, пока не закружилась голова. Олько показалось вдруг очень важным не отводить глаз, хотя его тело задрожало от напряжения. Ему почему-то представлялось совершенно другое лицо, – с золотистой от природы кожей и с волосами чернее самой ночи.
Олько усмехнулся и помотал тяжелой гривой темно-золотых волос, небрежно падавших на плечи, – рослый, гибкий юноша всего лет семнадцати, со скуластым лицом и длинными, темно-зелеными глазами. На его левом запястье болтался браслет из нескольких ниток блестящих разноцветных галек, собранных на морском берегу.
Всласть поплюхавшись в воде, юноша оделся – это заняло совсем немного времени – и простился с подругой, зная, что уже через неделю их двухдневное безумие повторится вновь.
5.
Всего пятью минутами позже Олько быстро и упруго шел вниз по широкой, совершенно пустой улице. Ресницы его были наполовину опущены, на обнаженных плечах тяжелым плащом лежал солнечный полуденный жар. Он словно бы плыл в струящемся густом мареве, пропитанном ароматами травяных соков. Оглушительно трещали кузнечики, но он не слышал больше никаких звуков.
Несмотря на дикую жару, Олько не потел: на нем был лишь кусок синего шелка, небрежно повязанный вокруг бедер, и легкие сандалии – наряд одновременно крайне скромный и в то же время не вполне приличный. Как благонамеренный юноша, он хотел одеться более консервативно – но всего одна небольшая вспышка превратила чудесную осеннюю прохладу в июльский солнцепек. Разумеется, на пике солнечного цикла вспышек всегда больше, чем обычно и даже сейчас Олько с опаской посматривал вверх – на сегодня солнце, вроде бы, выдохлось, но если в такую жару оно вдруг станет ярче мало не вдвое...
Он добрался до автобусной остановки – и ещё через час, спустившись на милю, под слой тяжелых туч, подошел к своему любимому месту, к Разлому. Двадцать два года назад, во время страшного землетрясения, земля здесь раскололась. Громадный кусок города опустился почти на тридцать метров и был затоплен озером Тайлин; тогда погибло множество людей. Сейчас перед ним была простиравшаяся до смутного горизонта вода, из которой поднимались полуразрушенные и почти целые остовы многоэтажных зданий, верхушки уличных фонарей и ветки погибших деревьев – странное, зловещее, неодолимо привлекательное зрелище. Но дул резкий ветер и свинцовый простор озера выглядел сегодня страшновато; ему не понравилось, как прежде, тут стоять. Впрочем, время, когда он просто стоял и смотрел на Разлом, давно прошло; сейчас у него появились другие развлечения.
Под ним был поросший бурьяном откос, круто сбегавший к воде. Слабый плеск волн и простор озера под сумрачными серыми небесами дышали покоем. Остовы зданий походили на причудливые скалы. Среди них выделялось одно, превосходившее все прочие размерами – железобетонная башня, квадратная, со скругленными углами. Она заметно сужалась снизу вверх, и, хотя её основание скрывалось в воде, была высотой, самое малое, в шестьдесят метров. В отличие от большинства других строений, она стояла совершенно прямо; её гладкие серые стены прорезали узкие, похожие на амбразуры окна. Над её плоской крышей поднималось несколько высоченных антенн, порыжевших от ржавчины.
Взгляд Олько был устремлен к одному из её окон, расположенному метров на восемь ниже крыши; однажды ночью он увидел в нем таинственный синеватый свет. Уже само по себе это удивляло, но он увидел этот свет и через два месяца, и через полгода, и через год. Свет был слабым – собственно, едва заметным, – но ему нестерпимо хотелось раскрыть его тайну. До башни было метров пятьсот – слишком много, чтобы преодолеть их вплавь, ведь вода озера Тайлин, очень глубокого, всегда была холодной; но на сей счет Олько имел свои соображения.
Ловко балансируя на пятках, он скатился к берегу. Здесь, в устье промоины, под мусором был спрятан плот – всего несколько бревен, связанных ржавой проволокой. Олько соорудил его ещё летом и тогда же убедился, что плот выдерживает его вес; конечно, он был неустойчив, и, чтобы устоять на нем, требовалась известная ловкость – но ловкости ему не занимать.
Несколько минут он медлил, тщательно осматриваясь: шарится в развалинах запрещалось законом, – а ему вовсе не хотелось в участок. Убедившись, что вокруг царит тишина и безлюдье, Олько сбросил обувку; прикосновение босых ног к холодному, влажному песку оказалось неожиданно приятным. Он несколько раз ковырнул его ступней и вытащил грубое самодельное весло. Потом спрятал сандалеты в яме, похожей на собачью нору, и стащил тяжеленный плот в озеро.
После первых же шагов холодная вода дошла до бедер и Олько торопливо взобрался на плот, сев на пятки. Тот ушел в воду почти полностью – юноша вырос и стал тяжелее, чем в прошлый раз. Плот опасно колебался, весло, которым он толкался, глубоко вязло в мягком дне. Олько била крупная дрожь – больше от страха, чем от холода. Ему хотелось вернуться назад – до берега было всего шагов семь, – но он, сжав зубы, начал грести. Плот плыл медленно, словно в кошмарном сне, и слушался плохо. Олько боялся, что вот-вот с него упадет. Вообще-то он хорошо плавал – но там, где вода всё же теплее.
Олько очень боялся, что его могут увидеть: бывать в затопленных районах запрещалось, и нарушителя ждал, самое малое, штраф за хулиганство. Если же при нем была хотя бы одна вещь из разрушенного дома, даже неценная – не миновать исправительных работ. Впрочем, теперь, через двадцать два года, мародеры почти перевелись: всё сколько-нибудь стоящее уже давно растащили. Тем не менее, про эти места ходило множество жутких историй.
Первые сто метров были самыми трудными: здесь из воды торчали ветки мертвых деревьев, в которых запуталось множество всякого плавучего хлама. Здесь ему пришлось лавировать, а пару раз даже расчищать себе путь.
Проплыв между двух полуразрушенных домов, он оказался в затопленном дворе – уже далеко не в первый раз. Здания здесь были каркасно-панельные: они осели, перекосившись самым причудливым образом. Внутренность их превратилась в лабиринты из завалов и разошедшихся стен, лезть в них было смертельно опасно: любое неосторожное движение могло вызвать обвал. Может быть поэтому Олько выползал их сверху донизу. Даже мародеры избегали этих мест, но он был готов на всё, чтобы найти книги: в одном месте ему посчастливилось разыскать несколько книг времен Коммуны, прочтя которые он стал совсем другим человеком. Обладание ими вполне могло стоить ему головы и он держал их в укромном месте, на чердаке своего дома.
Миновав ещё несколько дворов, он оказался перед квадратным железобетонным островом с глухими стенами – двадцатипятиэтажным зданием Особого Управления, рухнувшим плашмя во время землетрясения и наполовину погруженным в воду. Через двери на крыше он мог попасть внутрь, но передвигаться в лабиринте колодцев, в которые превратились его комнаты, было черезвычайно трудно.
Здесь, вдали от берега, Олько досаждали волны: они заливали его ноги ледяной водой и раскачивали плот, угрожая его опрокинуть, так что до башни он добрался лишь минут через двадцать, замерзший и дрожащий. Сама она оказалась не очень широкой – всего метров пятнадцать – но вокруг неё из воды вздымались груды балок и плит, – всё, что осталось от рухнувшего Центра связи. Когда он миновал их, попав в лагуну затопленного внутреннего двора, серо-зеленые, осклизлые стены башни уже, казалось, нависали над ним.
