- Хозяева обязательно предоставят возможность привести обувь в порядок, если в этом случится необходимость. Или же ковры будут сняты, - прозревал Константин…
Всегда уверенный в себе лейтенант не просто не был салонным завсегдатаем… Какой-то опыт выхода в свет обязательно имелся – хотя бы прошлый бал. Но однозначно не было опыта таких вот частных приемов.
Размер дома, снимаемого Нахимовым для семьи и правда не давал возможности устроить танцевальный вечер. И ковры действительно были сняты, оголяя паркет. Тем не менее, гостиная, освобожденная от лишней мебели, уже вместила в себя человек тридцать. В основном это были мужчины, но присутствовали и дамы.
Из угощений предлагались различные напитки, горы мясных и сладких пирожков, мороженое и фруктовые десерты. Гражданская жена Павла Степановича оказалась приятной черноволосой женщиной в закрытом бархатном платье винного цвета. С вишневыми глазами, высокой шеей и изящной прической.
Вручив хозяйке большую коробку конфет и поздоровавшись за руку с хозяином, мужчины прошли в залу.
- Господа офицеры! – дал знать Нахимов о появлении еще одного высшего чина.
Константин ответил на четкие кивки вежливым полупоклоном. С обязательными условностями было покончено.
- Отдыхайте, господа, приятного вечера, - ушли хозяева встречать очередных гостей.
- Меня редко принимают за русака, - тихо проронил Ахтырцев, - а каких кровей Павел Степанович?
- Уроженец Смоленской губернии, насколько мне известно.
- А я бы сказал – грек или балканец…
Вечер проходил приятно. Гости угощались, беседовали, слушали исполнение на рояле и скрипке, потом неплохо спел кто-то из дам, исполнил песню на французском языке капитан-лейтенант Синицин – Костя давно уже забыл тот его просчет и пение оценил высоко. Ближе к концу приема хозяйка предложила послушать новинку, ноты и слова которой только на днях получила из Санкт-Петербурга.
- Пускай этот романс прозвучит и как наше с Павлом Степановичем пожелание для всех вас, - улыбалась женщина, указывая на окно, в которое заглядывала неполная, но достаточно яркая луна. Тучи разошлись, давая ей место, на Крым давно уже опустилась ночь, светлая от снега и лунного света.
Первые же звуки заставили Костю внутренне подобраться и замереть, сцепив зубы. Он слышал этот романс дважды – в мужском исполнении во время концерта на Ольгином острове и в Готической капелле…
- … Спокойной ночи, господа, гасите свечи. Окно раскройте, за окном прекрасный вечер…
Полнокровные бархатистые ноты в малой октаве… верхний регистр особого интереса не представлял. Плотная и густая окраска тембра напоминала любимую им виолончель и пой эта женщина что-то иное, разум не просто отмечал бы особенности ее голоса, но и наслаждался пением.
Но звучало глубокое контральто Рахель, а он, прикрыв глаза, будто наяву слышал свежий голос Таис, легко, радостно и вдохновенно возносящийся к церковному куполу:
- И будут ангелы летать над вашим домом,
Луна рассыплет жемчуга и за порогом
Спокойна будет и тиха ночь-недотрога,
Да будет мир вам и покой… усните с Богом…
Тогда был лучший день… в очередной раз понимал он, но никогда - так обреченно. Один из самых прекрасных в его жизни. Еще той – беззаботной, когда он был счастлив бесконечно, даже не осознавая всей полноты этого счастья и его быстротечности. Будущих сложностей, препятствий и размеров своей глупости тоже.
Горло пережало, и Костя с трудом втянул в себя воздух… что же он делает, черт возьми?! Зачем он это делает?
Плевал тот же Нахимов на мнение общества… да на любое! И счастлив со своей женщиной, родил с ней детей… а он что? Неужели слова неопытной девочки, безусловно… как он мог сомневаться? - продиктованные заботой о нем, может и чрезмерной… Ее живая вовлеченность в его интересы, пускай она не так много понимает в них, приходя к результату не в силу специальных знаний, а возможностями интуиции, может даже гениальной… Неужели это достаточный предлог, чтобы оборвать все вот так - жестоко и бездарно, даже не объяснившись? Причина мучать себя и ее. Ведь она ждет… она ведь ждет еще? Два месяца прошло.
Распрощавшись с хозяевами, они с Ахтырцевым вышли в ночь опять же вместе. Лейтенант в очередной раз проявил исключительную внимательность и деликатность – молчал. Карета доставила одного из мужчин в скромный доходный дом, второго в роскошный гостевой.
Только разувшись, Костя сразу же бросился к письменному столу, достал лист и снял крышку с чернильницы. Слова сами ложились на бумагу:
«Таис, прости мне ради Бога мое молчание! Я люблю тебя бесконечно, я дышу тобой…»
В этом его письме не было лишнего и ненужного сейчас, только чувства, мечты и надежды: о том, каким будет их дом - обязательно с видом на море. И кипарисы… и тот его сон – с качелями! Обязательно качели и обязательно дети – не менее троих, как у Нахимова, но пускай бы не только сыновья, но и дочь.
«… это чувство – иметь собственную семью, свой собственный уголок, в котором забываешь весь остальной свет… в котором я буду жить только для тебя – это чувство необъяснимо…»
Он всегда оказывается мечтал о спокойном семейном гнездышке, где его любят и ждут – с удивлением прислушивался Костя сам к себе.
Внутри бушевали сейчас, разгораясь, искры азарта и творчества, перо с трудом поспевало за мыслью:
«… а еще наш дом будет полон музыкой. Может быть Моцарта – похожей на танцующие звезды или бабочек, порхающих в летнем саду! Возвышенной, чарующей… грациозной, легкой и воздушной – как твои шаги в вальсе. Или пускай Шопен – будто хрустальные брызги, а лучше бы пела ты, Таис. Или я стану играть для тебя, а в саду – те же бабочки и ты в легком платье! Здесь говорят есть одна совершенно удивительная - «адмирал» с пятнами на крыльях, подобным золотым эполетам. Тебе она обязательно понравится…»
Утром он отправил письмо в Штутгарт на имя Анны Алексеевны Окуловой. Где-то в начале марта… максимум – середине его Таис его передадут. На душе было легко и спокойно. Теперь нужно следовать плану, который в том числе должен способствовать тому, что отец станет серьезно воспринимать не только его мнение, но и желания.
Он буквально физически ощущал, как уходит из него не совсем нормальная, но понятная ему и вполне объяснимая потребность в послушании – с детства он старался не расстраивать родителей, потому что очень любил их. Отсюда вероятно и боязнь открытого конфликта, страх получить осуждение или даже вражду вместо их любви. Но даже это уже не пугало так сильно, потому что он больше не станет переть напролом, будет действовать умнее…
Оказия с судном представилась только через три дня и все эти дни он поражался своей трудоспособности. Даже странно, как много в нем оказалось сил. Как стройно приходили мысли, как кипел мозг идеями и решениями. Может потому, что в ее письме были и еще слова – что верит в него, что только ему по силам совершить почти невозможное…
Итальянец принял его на борт, как частное гражданское лицо и за смешную плату – сам шел в Николаев, а потом и Одессу. Торговал тканями и будто там даже было что-то особенное, но Костя не особо вникал, хотя слушал шкипера внимательно, вежливо поддерживая беседу – тот говорил по-русски, перемежая речь итальянскими возгласами и выразительно жестикулируя. Шли в отдалении, но и в виду берега, яркой белой линией отделяющего на горизонте черную воду от серого неба.
На воде было холодно, хотя оделся он тепло - гораздо холоднее, чем на суше, потому что ветер… который, к счастью, им способствовал. Костя принял это, как добрый знак.
Мимо Очакова прошли в лиман – продолжение Южного Буга и поднялись по нему вверх - к Николаеву, с тревогой наблюдая быстро темнеющее небо. Тускло поблескивал у берегов тонкий ледяной припай, но исхоженный кораблями фарватер оставался сравнительно чист. Ледяное крошево, если оно и было, быстро уносило к морю речным течением.
В Николаеве было красиво – падал снег. Не метель, но крупные мохнатые снежинки одна краше другой опускались на крыши зданий, устилали собой набережную и мгновенно таяли, исчезая в темной воде.
