Он удивлённо вскинул бровь, но не стал настаивать, и я направилась к Даше, сообщить хорошую новость.

Девочка сидела на краешке стула, расчёсывая волосы Софи. Увидев меня, она вскочила, бережно сжимая куклу:

– Папенька пришёл?

– Пришёл, – кивнула я. – Папенька ждёт тебя в столовой. Расскажешь ему, как прошёл день? Похвастайся новыми знаниями, но не переусердствуй. Ты у нас девочка прилежная и скромная.

Даша просияла, и я, памятуя о том, что дети должны присутствовать на ужине чистыми, аккуратными, и причёсанными, переплела девочке косы. Проследила, чтобы Даша чисто вымыла руки, и помогла ей переодеться в нарядное домашнее платье.

– А вы пойдёте? – шепнула она, когда мы уже подошли к дверям столовой.

– Пойду, но не сегодня. Вам надо побыть с папенькой вдвоём, – я покачала головой, мягко высвобождая руку из её пальцев.

Даша несмело кивнула, и закрыв за ней дверь, я вернулась в детскую.

Мой план был весьма рискованным. Но это был лучший способ узнать, как на самом деле обстоят дела в отношениях Дмитрия Александровича и его дочери. Поэтому я быстро проглотила ужин, который принесла молчаливая горничная – куриный бульон, гречневую кашу с грибами и ломоть серого хлеба.

Сжимая в руках блокнот с графитовым карандашом, я осторожно выскользнула из детской и на цыпочках отправилась к дверям столовой.

“Надо вести наблюдения, – думала я. – Понять, как строится общение папы с дочерью когда они одни, без посторонних. Выявить пробелы и понять, над чем работать. Даша имеет право на отцовскую любовь, а не на вечные “я занят” и “мне некогда, я работаю”.

В коридоре пахло варёной курицей, жареным тестом и немного воском. По дороге я встретила Марью Фёдоровну, но прежде, чем экономка успела задать вопрос, я приложила палец к губам, и продемонстрировала ей блокнот. Она женщина неглупая, надеюсь, всё поймёт.

Женщина с сомнением покосилась на двери, из-за которых отчётливо слышался звонкий девичий голосок, и вздохнула, коротко кивнув. Я заняла место у дверей, сжав карандаш и готовая делать пометки.

Но уже через пару минут, поняла, что моя затея потерпела сокрушительное поражение.

Нет, поначалу всё шло хорошо. Дарья с таким воодушевлением пересказывала сегодняшний день, что я сама разулыбалась, заражаясь её энтузиазмом.

– А потом Ольга Георгиевна бросилась ко мне и успела подхватить, чтобы я не расшиблась! Правда, кажется, ей тоже было больно, но она меня прижала, чтобы я не ударилась.

– Вот как? – голос Дмитрия звучал устало, но к его чести, он внимательно слушал дочку. – Значит, Дарья, это будет тебе уроком. В следующий раз не лезь сама, а позови взрослых.

Однако чем дальше, тем чаще в ответ на Дашин щебет стали проскальзывать “да”, “умница”, и “молодец”. Короткие и без намёка на эмоции. Голос девочки становился всё тише и неувереннее. Она явно видела, что папа её не слушает и изо всех сил пыталась вернуть его внимание новыми подробностями.

– А ещё мы играли в путешествие по карте.

– Молодец.

– Ольга Георгиевна рассказала, что в Париже теперь есть огромная лавка, вот такая!

– Ясно.

– Папенька, а вы знали, что в Греции раньше проводились Олип… Олимпийские игры?

– Да, конечно.

– Там люди бегали наперегонки, и…

– Даша! – строго перебил её Дмитрий. – За столом следует есть молча. Где твои манеры?

И в столовой, и за дверью повисла гробовая тишина. У меня внутри всё опустилось, хотя признаться честно, я догадывалась, что всё выйдет именно так.

“Мдэ, – мысленно констатировала я. – Чего и следовало ожидать. Работы здесь непочатый край. Им бы психолога хорошего.”

Тишина тянулась невыносимо долго, прерываемая лишь стуком ложек о тарелки. А потом раздался тихий голосок:

– Папенька, разрешите идти?

Дмитрий с явным облегчением ответил:

– Разрешаю. Иди.

Я торопливо отступила от двери, лихорадочно соображая, как сделать вид, будто я здесь просто проходила мимо? Сердце неприятно ныло, переживая обиду девочки, как свою собственную!

Дверь распахнулась, и в коридор выскользнула Даша.

Лицо у девочки было бледное, как простыня, только на щеках горели два лихорадочных пятна. Губы мелко подрагивали, глаза покраснели, и она изо всех сил старалась не моргать, чтобы слёзы не хлынули наружу. Маленькие пальцы отчаянно теребили край платья, безжалостно комкая кружево.

Я тяжело сглотнула, переживая первую, но закономерную неудачу.

– Дашенька, – я присела перед ней на корточки, заглядывая в лицо. – Пора укладываться. Хочешь, я тебе почитаю перед сном?

– Не хочу, – буркнула она и громко шмыгнула носом, а потом отвернулась. – Ничего не хочу. И спать не хочу.

Я не стала ей напоминать о правилах приличия. Понимала, что девочке необходимо выплеснуть болезненные эмоции.

– Ну и ладно, – я махнула рукой и раскрыла объятия. – Иди ко мне, моя хорошая.

Даша немного поупрямилась, но не выдержала и, коротко всхлипнув, уткнулась лицом мне в юбку. Я гладила её по мягким, как шёлк волосам, разделяя и проживая с ней обиду на трудоголика-отца.

Слова здесь были не нужны.

Впрочем, Даша уснула быстро – вместо чтения сказки, я начала пересказывать ей по памяти до дыр зачитанного мной в детстве “Волшебника Изумрудного Города”. Немного полюбовавшись спящим ангелочком, я поправила одеяло и выскользнула в коридор.

Перед сном решила взять несколько книг из детской и подумать над развивающими играми на завтра. Даша проявила к ним недюжинный интерес, и с ними учёба пройдёт гораздо легче. А на обратном пути я столкнулась с хмурым Дмитрием Александровичем.

Он спускался вниз, а я как раз поднималась наверх.

– Всё хорошо, Ольга Георгиевна? – дежурно поинтересовался Строганов.

Я огляделась – никого. Марья Фёдоровна ушла на кухню и судя по обрывкам разговора, что-то строго выговаривала горничной. Убедившись, что нас не слышат, я сердито зашептала, не скрывая горечи:

– А вы как думаете, ваше превосходительство?

Хозяин дома замер. Тёмные брови поползли вверх – он явно не ожидал такой наглости от новой работницы. Слегка потрескавшиеся губы дёрнулись, чтобы поставить дерзкую гувернантку на место, но я не дала ему и рта раскрыть:

– На Даше лица нет. Вы видели? Вы хоть посмотрели на неё, когда она выходила? Она ждала вас весь день. Весь день, Дмитрий Александрович! И чем всё кончилось?

Он смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова или как будто я при нём грязно выругалась. Тёмные глаза сузились, но я уже не могла остановиться.

– Ольга Георгиевна, – в его голосе звучало раздражение напополам со злостью, – вы выбрали не самое лучшее время для разговора в подобном тоне. Не заставляйте меня жалеть о том, что я вас нанял.

“Вот как?” – ядовито хмыкнула про себя, и кажется, невысказанная реплика чётко отразилась на моём лице.

– Чему вы научите девочку, если у вас самой напрочь отсутствуют манеры?

Я упрямо поджала губы, но с места не сдвинулась. Всё же в наше время подобные разговоры давались гораздо проще. Учитель всегда имеет авторитет перед родителем. А здесь приходится учитывать происхождение, чины, сословия…

Тем не менее, я упрямо загораживала ему дорогу, хотя понимала, как нелепо, наверное, выгляжу: тощая, взъерошенная барышня, задравшая подбородок, чтобы смотреть на него снизу вверх. Задиристый воробушек перед орлом.

– Моя задача – дать девочке прекрасное воспитание, – выпалила я, не поднимая голоса. – И оно заключается не только в умении читать, писать и говорить на иностранных языках. Главное – научить её думать и отвечать за свои поступки.

В глазах начальника сыскной полиции что-то мелькнуло.

Интерес?

Удивление?

По крайней мере он не пытался выставить меня прочь и не заявил, что я уволена, и я ухватилась за это, как за соломинку:

– Ваше превосходительство, я прекрасно понимаю, что ваш долг перед государем императором обязывает следить за тем, чтобы Светлоярск спал спокойно. Но помните: где-то под боком может не спать ваша собственная дочь. Ваш единственный близкий человек. Не делайте её сиротой при живом отце, – голос мой дрогнул. – Быть сиротой очень обидно, несправедливо и ужасно больно.