– Mon Dieu! Господин Строганов, это неправда! Клянусь вам!

“Строганов, – невольно подумалось мне. – Фамилия под стать его нраву.”

Мужчина медленно поднял на неё взгляд. В этом движении было столько скрытой угрозы, что женщина осеклась, и в воздухе повисла звенящая тишина.

Взгляд стал жёстким, как лезвие. Похоже, он не поверил своей дочери, но не желал устраивать сцену при всём честном народе.

Дарья, почувствовав мою поддержку, подлила масла в огонь:

– А эта тётя добрая! Она меня леденцом угостила! Не прошла мимо и не сделала вид, что я – пустое место!

–Дарья, следи за языком! Где твоё воспитание?

Отчитав дочь морозным тоном, Строганов перевёл взгляд на меня.

Мамочки.

Пускай прошлая я была старше его, но сейчас я неожиданно почувствовала себя провинившейся восьмиклассницей.

Он не просто смотрел, он сканировал меня как рентген. Как будто он следователь, а я подозреваемая! Тёмные глаза скользнули по моему лицу, задержались на выбившейся пряди волос, оценили дешевизну капора и платья.

Аж мороз по коже, не имеющий отношения к погоде.

Но опыт прожитых лет помог мне быстро справиться с волнением, и во мне уже закипал тот самый "педагогический гнев". Который вот-вот грозился обрушиться на нерадивого родителя.

Стиснув зубы, я сделала шаг вперед.

– Извините, – мой голос прозвучал неожиданно глубоко и твердо. – Я понимаю, что я для вас – никто. Но нельзя так обращаться с ребёнком.

Строганов медленно выпрямился и неторопливо расправил плечи. Он был выше меня на голову, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы не терять зрительный контакт.

– Дочь – это не вещь, которую можно потерять и найти, – продолжала я, чувствуя, как слова сами ложатся на язык. – Я понимаю, вы взволнованы. Я бы тоже на вашем месте, наверное, с ума сошла, но криком тут не поможешь. Если вы сейчас её отчитаете на глазах посторонних людей, встав на сторону мадемуазель, то в следующий раз она убежит так, что вы её не найдете!

Пауза. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем он заговорил.

– Барышня, – в голосе мужчины послышался металл. – А вы, собственно, кто?

Я выпрямилась, насколько позволяла дурацкая привычка горбиться за тетрадками, и подняла глаза, встречаясь с его взглядом. Прямым и холодным, как февральские морозы.

Руку не протянула. Память прежней Ольги оказалась как нельзя кстати – никаких рукопожатия с мужчиной! Особенно с незнакомым.

– Шувалова Ольга Георгиевна, – чётко и внятно произнесла, не отрывая взгляда. Пусть видит, что я его не боюсь и не собираюсь строить глазки, как та противная мадемуазель, выжидающая за его спиной. – Дочь…

Слегка замялась, "покопавшись" в памяти, и добавила:

– Дочь титулярного советника, учителя словесности в мужской гимназии.

Строганов слушал, не перебивая. Потемневшие глаза внимательно изучили моё лицо, и я буквально ощутила, как он ставит меня на место в своей мысленной табели о рангах.

Причём, явно в конец последнего десятка.

– Весьма похвально, Ольга Георгиевна, – он, наконец, прервал молчание, и я почувствовала, как пальцы Даши сильнее стиснули мою юбку. – Когда мне понадобится совет особы, не имеющей ни малейшего понятия о том, что происходит в моём доме и в моей семье, я непременно обращусь к вам.

О как.

Мне, значит, представьтесь, барышня, а сам не стал. Даже не кивнул в ответ!

“Хам,” – брякнуло подсознание.

То ли Дмитрий Батькович счёл, что девушка в бедной одежде недостойна знать, кто он, то ли был уверен, что все и так его знают. Гувернантка ведь на всю ярмарку голосила его фамилию!

Строганов… Дмитрий Строганов… Кажется, прежняя Ольга слышала когда-то его имя. Но в её памяти оно не отпечаталось.

Оставаясь за спиной Дашиного отца, мадемуазель не выдержала. Сквозь приторный запах её духов, оседающий першением на горле, пробилось самодовольное фырканье. А надменная физиономия буквально сияла мстительным торжеством.

Теперь я уверена на все сто, что Даша не солгала.

Пауза затянулась. Может, господин Строганов ждал извинений?

Зря. Мне хотелось высказать всё, что что накипело, но я лишь улыбнулась. Спокойно, даже ласково.

– Вы совершенно правы, – произнесла я, и он чуть заметно дёрнул бровью. – Слушайте в первую очередь не сторонних людей, а вашу дочь. Тогда у неё и в мыслях не появится желание снова убежать.

Господин Строганов раздражённо стиснул челюсти, а я перевела взгляд на Дашу. Девочка смотрела на меня с такой надеждой, аж сердце сжалось!

Протянув ей руку, я ободряюще подмигнула притихшей девчушке:

– Было очень приятно познакомиться, Дарья Дмитриевна. Вы умная и смелая девочка, но будьте, пожалуйста, осторожны. В нашем мире полно недобрых людей.

Под жёстким взглядом Дмитрия, Даша робко вложила свою ладошку в мою. Я чуть сжала её пальцы и отпустила.

– Всего хорошего, – кивнула я Строганову и, развернувшись, пошла прочь, стараясь не сбиться с шага и не поскользнуться на островках грязной жижи.

Я нарочно не обернулась. Сделала несколько шагов, и сквозь ярмарочный гомон донеслось:

– Папа, она хорошая! Она не такая, как мадемуазель! Почему ты на неё кричал?!

Мужчина в ответ сурово отрезал:

– Дарья, мы возвращаемся домой. Немедленно.

– Но ярмарка!

– На сегодня ярмарка для тебя закончилась.

“Вот же сухарь, – выругалась я про себя. Сжала зубы и пошла быстрее, продираясь сквозь плотный людской поток. – Из тех козлов, что, оставшись без жены, с головой ушли в работу, а ребёнка спихнули на гувернантку. Зато потом, когда дети вырастают, такие родители начинают жаловаться, мол, почему их чада не желают с ними общаться?”

Я шла между рядов, не разбирая дороги. В ушах всё ещё стоял Дашин голос:

“Она не такая, как мадемуазель!”.

А ярмарка между тем жила своей жизнью. Пахло жареным тестом, мёдом от сбитня, конским потом и дешёвым табаком. Бабы в ярких платках торговались у лотков с пирогами, мужики в картузах закусывали блинами, запивая их из жестяных кружек. Где-то слева надрывалась гармонь, а справа кто-то залихватски голосил частушки под звон балалайки.

Желудок заурчал, напоминая, что последний раз я ела… Даже не помню когда. Наверное, уже в прошлой жизни. Не желая падать в голодный обморок, я остановилась у лотка, где на медном подносе лежали горки калёных орехов. Рядом дымился огромный самовар – торговка сбитнем разливала по кружкам напиток.

Я запустила руку под юбку, нащупала заветный мешочек и достала ещё одну монетку.

– Хозяюшка, – обратилась к раскрасневшейся от жара торговке, – почём сбитень?

Та окинула меня быстрым взглядом:

– Копейка кружка, барышня. С мёдом, с пряностями – пальчики оближешь!

Я протянула монету и получила тяжёлую, обжигающе горячую кружку. Подула на поверхность и осторожно сделала глоток.

“Мамочки... Это же просто мёд с травами, но какой же вкусный! И главное – горячий. То, что надо”.

Пила медленно, рассматривая толпу. И уже собиралась отдать кружку, когда до меня долетел обрывок разговора. Две женщины неопределённого возраста, разодетые в яркие шали, стояли у соседнего лотка и откровенно пялились в мою сторону.

– Гляди-ка, – шепнула одна, толкая локтем другую. – Это ж дочка Шувалова! Учителева, из гимназии.

– Та самая? – покосившись в их сторону, я увидела, как вторая прищурилась, оглядывая меня с ног до головы. – Что за книгами сиднем сидит? Ну а что ей ещё делать? Дед-то у неё всё состояние промотал, от былой роскоши остались лишь амбиции.

– Амбиции амбициями, а приданого нет, – фыркнула первая. – Кто ж такую возьмёт? Ни кола ни двора, одна красота. А красота, она, матушка, не кормит. Может, дома сидит, потому что язык учит, чтобы найти место гувернантки.

У меня внутри всё перевернулось. Захотелось подойти и сказать этим курицам... Нет, не стоит ссору затевать. Мало ли, по незнанке влипну в неприятности?