Я могу понять – тело молодое, гормоны, отсутствие жизненного опыта и всё такое прочее. Как ни крути, есть разница в организмах восемнадцатилетней Оленьки и тридцатисемилетней Ольги Георгиевны.

Знаем. Были молодыми, проходили.

Но здесь времена совершенно другие, и то, что было нормально и позволительно в мои восемнадцать, тут принесут не просто проблемы, а жирный крест на будущем и полнейший крах репутации.

Дочь Строганова посмотрела на меня с любопытством, но расспрашивать не стала.

– Даш, – я поспешила сменить тему, – как тебе урок танцев?

– Ой, – она вздохнула, и глаза засияли синими сапфирами. – Это так сложно! Ноги путаются, я всё время сбиваюсь, но мне жутко понравилось! Ольга Георгиевна, а вы будете танцевать вместе со мной? Не только сегодня, но и на других занятиях?

– Будем, – улыбнулась я, – если его превосходительство даст добро.

– Папенька даст, он хороший, – улыбнулась Даша и, не удержавшись, зевнула, прикрывая рот ладошкой. – Глаза слипаются.

Я с удовлетворением отметила, что план “вымотай девочку” работал, несмотря на вечерние события.

– Дашенька, – обратилась к ней, понимая, что для сна ещё рано, – а хочешь мы придумаем ещё одно дело? Весьма полезное.

Она тут же заинтересованно подалась вперёд, упираясь ладонями в колени:

– Какое?

– Ты начнёшь каждый вечер записывать то, что случилось с тобой за день. Что делала, что думала, что чувствовала. Можешь писать личное и никому не показывать. А можешь писать что-то общее, что мы вместе будем читать и обсуждать.

– А зачем? – удивилась Даша. – Я и так всё помню. Вы появились у нас в… – она забавно закатила глаза, вспоминая день недели, – в четверг! А первый раз мы повстречались в… во вторник!

– Умница, – похвалила её и постаралась объяснить как можно доходчивее. – Но когда ты записываешь мысли, то они становятся понятнее. Перестают путаться и начинают складываться по полочкам. И потом, если ты будешь вести дневник, то научишься лучше себя понимать, а когда понимаешь себя – легче справляться с тревогами и страхами.

“А ещё, – добавила про себя, – это помогает структурировать мысли и избавляться от хаоса в голове. Как тебе сейчас, как мне сегодня.”

– А можно я буду писать не только про себя? – спросила Даша. – Про папеньку, например? Или про Марью Фёдоровну?

– Конечно можно, – отставив в сторону грязную посуду, я подошла к ней и погладила по голове. – Пиши про кого хочешь, главное – про то, что ты чувствуешь.

Девочка хитро прищурилась и, покосившись на дверь, шёпотом спросила:

– А вы будете проверять?

– Если ты захочешь показать – проверю. А если не захочешь – значит никто не прочитает без твоего разрешения.

Даша важно кивнула, соскользнула с кровати и убежала к себе, прихватив со стола чистый лист бумаги и огрызок карандаша.

Поздним вечером, уложив её в кровать, я вернулась к себе и достала старое, почти износившееся платье – то самое, в котором я приехала в дом Строганова. Стараясь действовать как можно тише, отпорола от подола широкую полоску ткани, сложила её вдвое и намочила в тазу с холодной водой.

Потом на цыпочках проскользнула в детскую и положила мокрую тряпицу на полу у самой кровати Даши, поперёк того места, где она обычно спускала ноги.

“Ну что, проверим, сработает ли?”

И ведь сработало!

Я уже дремала, когда сквозь подступающий сон услышала шорох и тихое, растерянное:

– Ой!

Я встрепенулась, прогоняя остатки сна, и на цыпочках скользнула в детскую. Даша сидела на краю кровати в белой ночной сорочке с кружевами, болтая босыми ногами.

Мягкие каштановые пряди лежали по плечам, глаза ещё сонные, но в них уже проглядывалось искреннее недоумение.

– Ольга Георгиевна, – увидев меня, она растерянно моргнула и перевела взгляд на молочно-белые ступни с аккуратными пальчиками. – Это не я.

– Всё хорошо, Дашенька, – я села рядом с ней и обняла за плечи, прижимая девочку к себе. – Конечно не ты, это я… Решила подоткнуть тебе одеяло, да воды пролила случайно. Ложись, моя хорошая, спи.

Ложь моя была шита белыми нитками и вызывала кучу резонных вопросов, например, почему я не убрала мокрую тряпку и откуда вообще рядом с ней взялась вода.

Даша сонно кивнула, то ли поверив мне на слово, то ли её сморила усталость. Я помогла ей лечь под одеяло, поправила его, и она мгновенно провалилась в сон, даже не успев до конца закрыть глаза.

Я не сразу вернулась к себе. Сперва выждала немного, привалившись к спинке кровати и слушая её ровное дыхание. И лишь потом вернулась в свою постель, готовая снова бежать по зову девочки, если понадобится.

Остаток ночи прошёл без шорохов и скрипов половиц, и утро я встретила с чувством тихой победы.

– Так держать, Оля, – улыбнулась, разглядывая своё отражение.

Выглядела я, мягко говоря, неважно. Несколько бессонных ночей давали о себе знать – серые тени под глазами, тусклые волосы, бледное лицо. Зато ссадина почти зажила – корочка отошла и осталось едва заметное розоватое пятно.

Завтракали мы с Дашей по обыкновению вдвоём. Как шепнула Марья Фёдоровна, Строганов ушёл на ночь глядя и вернулся лишь с петухами. Заперся у себя в кабинете, отказавшись от завтрака, и только попросил крепкого, сладкого чаю. А ещё велел передать ей, Оленьке, чтобы зашла к нему, когда освободится.

Пока я размышляла, зачем я снова понадобилась Дмитрию Александровичу, Даша весело щебетала о вчерашних танцах и о том, что она уже написала в своём новом дневнике.

– Первая запись про папеньку, – доверительно сообщила она, склонившись над тарелкой с кашей. – Что он слушал сказку и улыбался. И что он… он очень хороший. И заботливый. И сильный, как Железный дровосек!

– Хороший, – согласилась я, погладив её по голове. – Очень.

А сама думала, что же такого случилось. Может скажет, что я действительно обозналась и это был вовсе не Безродный? Или снова будет выговаривать мне за вчерашнее? Или…

Ладно, чего гадать?

Пока не услышу – не узнаю, а так только накручивать себя.

Оставив Дашу читать книгу о путешествии по странам, я поспешила на второй этаж. Остановившись перед дверью поправила волосы, расправила подол и, сглотнув, тихо постучалась.

– Входите, Ольга Георгиевна, – послышался голос Строганова.

Кабинет встретил меня запахом табака и старой бумаги. Его превосходительство сидел за столом, хмуро перебирая какие-то папки. Подняв на меня уставший взгляд человека, который всю ночь провёл на ногах, отложил их в сторону и чуть заметно усмехнулся.

– Закройте за собой дверь, пожалуйста.

Я шагнула внутрь, притворив за собой тяжёлую створку.

– Ваше превосходительство, – осторожно поинтересовалась, не в силах сладить с любопытством, – а как вы поняли, что это я?

– У вас шаги почти бесшумные, – ответил он, складывая бумаги в неровную стопку, но после выровнял её несколькими отточенными движениями ладоней. – И вы почти всегда останавливаетесь у двери, прежде чем постучаться.

– У вас удивительно чуткий слух, – заметила я, на что он ответил с едва различимой улыбкой на губах.

– Должность обязывает. Хорошо слышать и ещё лучше видеть. Замечать всё, что не видно обывательскому глазу.

Я неторопливо приблизилась к столу и вопросительно посмотрела на стул у рабочего стола превосходительства. Строганов молча кивнул и я села, положив ладони на колени, но вопросы задавать не стала.

Пускай сам всё расскажет. А то ещё решит, что я слишком любознательная.

Тем временем Дмитрий полез в верхний ящик стола и достал оттуда конверт, положив перед собой широкой стороной.

У меня внутри всё сжалось.

Конверт?

Это что… расчёт?

Глаз нервно дёрнулся. Пальцы беспомощно стиснули шерстяную ткань подола, а сердце ёкнуло, ударившись о рёбра.

– В-ваше превосходительство, – голос сорвался на сиплый шёпот, но я не могла больше оставаться в неизвестности. – Ч-что это?