Даже я оцепенела, не способная пошевелиться, а она не унималась.

– Дурёха! Всех жалеешь, а на себе крест поставила? Как так можно-то, а?

Стыд от осознания того, что натворила противно обжигал щёки. На душе не просто кошки скребли, а саблезубые тигры царапали рёбра!

– А ну, прекратить! – вдруг рявкнул Строганов, и экономка замерла с занесённой рукой.

Краем глаза заметила, что из-за угла боязливо выглядывает Даша – встревоженная, с круглыми глазами. Львова рядом с ней не наблюдалось. Видимо ушёл, пока я общалась с околоточным.

– Устроили балаган! – строго отчитывал нас обеих его превосходительство. Начал расхаживать по прихожей, заложив руки за спину. – Не дом, а цирк бродячий, а вы – две артистки! Марья Фёдоровна, марш с глаз моих долой, и прихватите с собой Ольгу Георгиевну! Только без рукоприкладства, ясно?

– Простите, ваше превосходительство, – экономка опустила полотенце.

– А вы, Ольга, – он повернулся ко мне, и голос его стал тише, но от этого только страшнее, – ещё раз проявите опасную самодеятельность... я вас... – он запнулся и прокашлялся. – В общем, я вас уже предупредил. Надеюсь на крохотные остатки вашего здравомыслия.

– А Даша? – просипела я.

– Сам займусь, – коротко ответил Строганов и, развернувшись, зашагал к лестнице.

Даша вовремя юркнула за угол, и её никто не заметил. Марья Фёдоровна взяла меня под локоть:

– Пойдём, горемыка.

Экономка отвела меня в спальню, усадила меня на кровать и закинула вместо шали на плечи тёплый, пуховый платок.

– Безголовая же, – приговаривала она, присаживаясь рядом. – Обо всех ты думаешь, обо всех заботишься, а о себе позабыла. Ты же не железная, Оленька. Сердце болит, а бес того и ждёт, чтоб вселиться, да дел дурных натворить.

Я молчала, виновато глядя в пол. Ну а как возразить? Сама виновата.

И ведь не знаю, что на меня нашло, как будто пелена алая упала на глаза.

– Ну увидела ты его, – не унималась экономка, поглаживая мою ладонь. – Даже если и он, что бы ты сделала? Шаль на него накинула?

– Да не хотела я в одиночку, – жалобно всхлипнула, укоряя себя за проявленное безрассудство. – Думала убедиться собственными глазами, что это он, да позвать на помощь, чай не ночь на улице, народ ходил!

– А если б не успела позвать?

Я опустила голову. В горле встал комок.

– То-то, же, – вздохнула она и погладила меня по голове шершавой, сухой ладонью. – Дурёха ты молодая. Сердце горячее, разум ретивый. Не живи эмоциями, включи голову.

Она легонько ткнула меня указательным пальцем в лоб.

– Знаю, – добавила она тише, – что без матери росла. Много науки жизненной мимо прошло. Значит, будешь слушать меня и у меня мудрости набираться.

Не верю…

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я с трудом подняла глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Марья Фёдоровна почти открыто говорила, что готова заменить мне мать.

А ведь у меня не было мамы! Я не знала, что такое материнская любовь – ни в своём времени, ни в этом!

– Дура, – прошептала я и порывисто обняла её. – Дура, дура! Простите. Я... я больше так не буду. Никогда.

Рыдания душили, но на сердце было одновременно и легко, и паршиво. В очередной раз мне повезло. Люди, которые меня окружают – заменили мне семью. И строгий, но справедливый Строганов, и заботливая, но по-своему суровая экономка.

И, конечно же, Дашка. Лучик света, полный добра и позитива.

– Ладно, – она погладила меня по спине. – Верю, Оленька.

Мы ещё немного посидели в обнимку, а потом Марья Фёдоровна поднялась с кровати:

– Отдыхай, моя хорошая. Если хочешь – ужин сюда принесу. Сейчас лучше лишний раз не беспокоить его превосходительство.

– Угу, – улыбнулась я сквозь слёзы.

Она ушла, и осталась одна.

Мысли постепенно прояснились, и я в полной мере осознала, что меня догнала отложенная стрессовая реакция. Просто у кого-то, как у Даши, она проявлялась в приступах сомнамбулизма, а у меня…

Говоря простым языком – меня накрыло. Я действительно живой человек, не железная. И как и все подвержена стрессу.

Хорошо, что обошлось.

За стеной, в детской, слышались голоса Даши и Дмитрия. Я невольно прислушалась к звонкому щебету девчушки и ушам не поверила, когда поняла, о чём они говорят.

Ну как, говорят…

Даша увлечённо пересказывала Строганову Волшебника Изумрудного Города, а он, судя по коротким “угу”, внимательно её слушал!

По правде говоря, я и сама заслушалась. Даша рассказывала складно, без пауз и запинок, а ещё без слов-паразитов. Звонкий голосок девочки то взлетал, то наоборот, опускался до шёпота, и я уже не слышала обрывки фраз, но было видно (и слышно), что девочка буквально живёт историей.

Ведь её внимательно слушает папенька, да не просто “угукает” для вида, а в нужных местах уточняет, а пару раз даже усмехнулся!

В какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь. И стресс слегка притупился, и чувство вины ненадолго отступило. Да и напряжение, скручивающее плечи, ослабло, давая возможность дышать полной грудью.

В дверь тихонько постучали. Я тут же отозвалась:

– Входите!

Горничная внесла поднос с ужином, на котором с краю притулился маленький тёмный пузырёк, аккуратно закупоренный пробкой.

Поймав мой взгляд, девушка смущённо пояснила:

– Марья Фёдоровна велели валерьянку передать. Пять-десять капель на рюмку воды.

– Благодарю, – улыбнулась ей, вертя в руках пузырёк из тёмного стекла с узким горлышком и наклеенной бумажкой-этикеткой на боку.

Оставшись одна, я не без труда вытащила пробку и накапала нужное количество в хрустальную рюмку, наполненную прохладной водицей. Выпила залпом и вздрогнула от характерного сладко-горьковатого привкуса.

Теперь можно и поесть. Под звуки Дашиного голоса, я придвинула поближе миску с густой, рассыпчатой гречневой кашей и наколола на вилку солёный гриб с прилипшим к шляпке кусочком чеснока.

М-м-м, вкуснотища!

Вот что мне нравилось в Светлоярске – это настоящая, “живая” еда. Без искусственных добавок, химических консервантов и десятка “Е” в составе.

– Жить можно, – добродушно хмыкнула я, кусая мякушку чёрного хлеба, ещё хранившего тепло печи. – Третий день Великого поста, ничего лишнего, но сытно.

В смежную дверь тихо поскреблись.

– Ольга Георгиевна? – раздался громкий Дашин шёпот. – Можно?

– Конечно, заходи, – улыбнулась я.

Она ужом проскользнула в комнату, присела на краешек кровати и, чинно сложив руки на коленях, произнесла:

– Приятного аппетита.

– Спасибо, Дашенька.

– Папеньке очень понравилась история про Элли, – девочка принялась делиться впечатлениями, не в силах сдержать радость. – Он сказал, что это интересно. Может, он тоже мог бы слушать её перед сном?

Я открыла рот, чтобы ответить, и вдруг перед глазами возникла картина. Яркая, как наяву.

Дмитрий лежит в постели – естественно без рубашки и мундира. Никаких ночных сорочек! Волосы влажные, блестят, сильная рука с литыми, натуральными мышцами закинута за голову. Я сижу рядом, причём не на стуле и не в кресле, а прямо на краю его кровати и с самым серьёзным видом рассказываю про Трусливого Льва и Страшилу.

А он слушает с полуулыбкой и смотрит на меня так…

Щёки как будто кипятком ошпарило.

– Ольга Георгиевна, вы покраснели, – заметила глазастая Даша.

– Духота, – буркнула я, утыкаясь взглядом в тарелку с кашей. – Жарко натопили.

А мысленно завопила, хлеща себя по щекам: “Да что ж такое! Не хватало ещё начать воспринимать Строганова как мужчину. Он начальник и всё! Чёрствый сухарь!”

– Хлеб зачерствел? – удивлённо отозвалась Даша, вскинув брови и по-серьёзному наморщив лоб.

Так, я это вслух сказала?

– Если хотите, я попрошу, чтобы принесли свежий.

– Нет-нет, – я замотала головой, ощущая себя малолетней влюблённой дурочкой. – Это я о своём. Задумалась просто.