Летти тем временем продолжала:

– Ты точно в порядке, Нарел? Этот журналист на тебя напал? Что случилось?

– Сейчас я не могу говорить, – медленно и осторожно произнесла я, стараясь, чтобы она поняла намёк. – Я во временном полицейском участке. Только что дала показания, а детектив сейчас принесёт мне протокол на подпись. Потом я смогу уйти.

Снова послышался приглушённый разговор, а затем заговорил Мунро:

– Я пригласил Летти сегодня на ужин. Думаю, нам троим нужно вместе всё обдумать. Мне всё это не нравится, Нарел. Совсем не нравится. У меня дурное предчувствие.

– У меня тоже. Я хочу проверить так называемое железное алиби Грэма Гибсона. Детектив, конечно, не сказал, в чём оно состоит. Интересно, у кого можно что-нибудь об этом узнать?

– Попробую что-нибудь выяснить, – сказал Мунро. – Нарел, когда полиция тебя отпустит, ты сегодня вернёшься в лавку?

Возвращаться мне совсем не хотелось, и я так и сказала.

– Если ты не против, Мунро, я бы сразу поехала к тебе. После этого нападения и всего прочего я всё-таки немного перепугалась.

– Конечно. Считай мой дом своим.

В трубке послышалось хихиканье Летти. Я испепелила телефон взглядом.

Подписав протокол показаний, я направилась в главное помещение общественного зала, уже мысленно прокладывая путь к отступлению – прямиком к Мунро.

Разумеется, у Брэмбли-Вейла на мой счёт были другие планы.

В дальнем конце зала Энид Градж разыгрывала очередную мелодраму. Её цветастая блуза развевалась, словно боевое знамя, а сама Энид потрясала папкой с зажимом перед несчастным инспектором по соблюдению норм. Тот выглядел так, будто готов был провалиться сквозь пол, и, честно говоря, я его не винила. Позади выстроилась целая очередь жителей, и каждый прижимал к груди глянцевую фотографию своего гнома.

– Это имя, – рявкнула Энид, ткнув пальцем в бумаги, – не имеет ни исторического обоснования, ни должной причудливости. А аллитерация? Отсутствует. Попробуйте ещё раз.

Рядом стоял Бартоломью – высокий, самодовольный, с той особой уверенностью, которая доступна лишь людям, ни разу в жизни не признававшим, что они могут ошибаться.

– Всё просто, – объявил он таким тоном, будто от его папки с зажимом зависела судьба страны. – Настоящее имя гнома должно быть исполнено величия. А это? Пресно. Следующий.

Инспектор попытался проявить дипломатичность и пробормотал что-то насчёт процедуры. Энид не дала ему договорить.

– Больше никаких поблажек, Тревор. Нормы должны соблюдаться. Так требуют бегонии.

Одна из женщин робко шагнула вперёд и дрожащим голосом предложила:

– Сэр Найджел Ниббл?

Бартоломью застонал.

– Сэр Найджел Ниббл из Ниоткуда? Никуда не годится. Берите выше.

Ястребиный взгляд Энид метнулся ко мне.

– Нарел! Вот чьему мнению можно доверять. Объясните им, насколько жизненно важны для нашего сообщества правильно подобранные имена гномов.

– «Жизненно важны» – это, пожалуй, громко сказано, – как бы между прочим заметила я.

По очереди прокатилась волна потрясённых вздохов. Бартоломью прижал к груди свои папки с зажимом.

– Сначала им кажется, что мы преувеличиваем, а потом в каждом палисаднике воцаряется хаос.

– Спасибо, Бартоломью, – сухо оборвала его Энид, похлопав по рукаву. – Следующий! И запомните: гном без имени – гражданская катастрофа.

Кто-то с отвагой человека, сознающегося в налоговом мошенничестве, пробормотал:

– Гнорман.

Энид тут же ухватилась за это:

– Гнорман – и что дальше?

Мужчина прочистил горло.

– Гнорман с Северной клумбы?

Энид прямо просияла.

– Да! Именно. Одобрено.

Записывая имя, она так сильно нажимала на ручку, что вмятины остались даже на столе.

Пока Энид воодушевляла зал, словно генерал перед битвой, я проскользнула к выходу. Меня провожала самодовольная ухмылка Бартоломью – что-то среднее между школьным старостой и человеком, который исправляет чужую орфографию в общем чате.

И тут, словно вселенной захотелось добавить моему дню ещё остроты, из офиса WIRES вышел Питер Мурлыкатель.

– Нарел! – как всегда жизнерадостно окликнул он. – Слышал, у тебя была стычка с этим мерзким репортёром.

– Быстро же здесь разносятся новости, – сказала я, пытаясь говорить с иронией, хотя вышло, кажется, просто устало. – А ты что здесь делаешь? В WIRES, я имею в виду.

Улыбку Питера можно было разливать по бутылкам и продавать как концентрат оптимизма.

– Мне сообщают о бездомных кошках. Я их отлавливаю и устраиваю на передержку. Там их выхаживают, а потом пристраивают новым хозяевам.

– Это замечательно, – сказала я. – Летти всегда говорила, что с радостью занялась бы чем-нибудь подобным.

Что-то промелькнуло у него на лице – и исчезло прежде, чем я успела понять, что именно. Может, после долгого дня у меня просто разыгралось воображение.

– У тебя есть время выпить кофе? Может, захочешь ещё что-нибудь спросить о своём коте. Я у тебя в долгу.

Я оглядела зал. Полицейских нигде не было.

– Не о коте. Но ты не против ответить на несколько вопросов о Грэме Гибсоне и Бобе Джонсе?

Он поднял руки ладонями вверх.

– Спрашивай о чём угодно.

Мы юркнули в соседнее кафе – то самое, что выдавало себя за кафе здорового питания, но держало столько шоколада, что жизнь всё-таки имела смысл. Мы сделали заказ, нашли свободный стол и едва успели сесть, как Питер подался вперёд.

– Я думал, слухи о тебе преувеличены, но теперь… – Его улыбка стала шире. – Может, в них и есть доля правды.

– Что за слухи? – спросила я, готовясь к худшему.

– Что ты живёшь на одном шоколаде. – Он рассмеялся, будто за всю неделю не слышал ничего смешнее.

Я улыбнулась.

– Я исправляюсь. Вот сейчас заказала шоколадное суфле с апельсиновым соусом. Ещё несколько недель назад заказала бы шоколад с шоколадом.

Питер продолжал смеяться, явно уверенный, что я шучу.

Когда принесли еду, я спросила:

– Полиция сказала, что у Гибсона есть алиби. У него часом нет брата-близнеца?

Питер проглотил кусок.

– Насколько я знаю, нет. А что?

– Из-за алиби. Я уверена, что Боба убил он, а ума у него хватит придумать, как это алиби обойти. Брат-близнец показался самой очевидной лазейкой.

Питер покачал головой и снова принялся за еду.

– Знаешь сериал «Смерть в раю»? – спросила я.

Он кивнул.

– Там постоянно создают фальшивые алиби, подтасовывая время смерти. Но здесь этот фокус не пройдёт: время установлено точно. Боба убили прямо за моей лавкой. Поэтому его так называемое железное алиби вообще ни с чем не вяжется.

– Уж полиция-то наверняка знает, что к чему, – сказал он, чем ничуть мне не помог.

Я уже пожалела, что согласилась на кофе. Кладезем ценных сведений Питер не оказался. Забавные истории о кошках – пожалуйста, а вот напарник по расследованию из него был так себе. Впрочем, его рассказ о черепаховой кошке, которая отзывалась исключительно на «Ваше Величество», и правда меня рассмешил. Но по части чудаковатости Монгрел всё равно оставался вне конкуренции.

По дороге к Мунро я всё возвращалась мыслями к алиби Гибсона. Когда он сегодня заявился в мою лавку, я была уверена: он пришёл меня убить. Полицию же вполне успокоило это драгоценное алиби. Но я слишком много смотрела детективов и знала: всё не так просто.

В тот вечер я взялась за ужин. Я всё ещё хлопотала на кухне, когда раздался звонок в дверь. Мунро пошёл открывать и вернулся с Летти. Она тут же налетела на меня, словно спаниель, накачанный кофеином.

– Что случилось? Я уже с ума схожу от неизвестности, Нарел! Рассказывай всё!

Я рассмеялась, отлепляя её от себя.

– Сначала вино, потом рассказы, – сказал Мунро, спасая нас обеих, и повёл в гостиную.

Я села на диван напротив него: слишком нервничала, чтобы устроиться рядом. Летти плюхнулась возле Мунро, метнула в меня многозначительный взгляд и чуть дёрнула головой в его сторону – мол, трусиха.