Снова Цинниванский район. Обратный маршрут. Перебежка из тени в тень. Прохожих тут куда меньше. Заброшенных зданий больше. Можно подумать. Например, прикинуть варианты использования новой знакомой.

В лицо ударил порыв ветра. И Зверь рванул раньше, чем мозг обработал сигнал.

Запах. Лёгкий, разбавленный другими. Но безошибочно различимый. Сладковатая грёбаная химия, процеженная через человеческое тело. Белая дрянь.

Здесь. В полузаброшенном рабочем квартале, вдали от доков. Ярость затопила мозг за долю секунды.

Промчав десятки три метров, слышу крик. Молодой парень орёт, срывая голос.

— Не поеду! Не заставите! Лучше сдохну здесь! — страх, отчаяние и ярость разом.

И запах — оттуда же. За углом старой мануфактуры.

Когда я приблизился к углу мануфактуры, парень заорал снова.

Бегу. Перемахиваю через завалы гнилых досок и битого кирпича. Запах белой дряни бьёт по нервам всё сильнее. Не концентрированный, как на складе, а въевшийся. Так пахнет от одежды и рук людей, регулярно бывают рядом с этой химией.

Выскакиваю на остатки полуразрушенной кирпичной стены. Внизу — грязный двор. Трёхэтажное здание с выбитыми стёклами. На почерневшем фасаде — остатки жестяной вывески: «Общежитие мануфактуры То ль й». Из окна на первом этаже — тусклый свет.

Картина внизу предельно простая и мерзкая.

Двое крепких мужиков волокут упирающегося парня к крытому фургону. Пацан совсем худой, в разодранной куртке. Упирается ногами в асфальт, хрипит. Просит дядю одуматься. Один из конвоиров бьёт его под дых.

У стены здания — ещё двое. Третий мужик, старший, в псевдопафосном плаще. И крепкий, сутулый тип с бегающими глазками. Тот самый дядя. Позади него — женщина. Молчит, прижав руки к груди, смотрит в землю.

Старший отсчитывает купюры. Передаёт сутулому.

Дайте догадаюсь. Обычная, будничная продажа родственника.

Нос втягивает воздух. Секунда на оценку.

От всей троицы — химическая сладость. Из фургона — иное. Густой пот, кислый ужас и аммиак. Кто-то обмочился от страха. Там живые. Девять или десять. Связанные — ни звука, только мычание сквозь кляпы.

Зверь рычит. Рациональная часть меня тоже рвётся убивать. Даже внутренний параноик поддаётся общей ненависти. Тормоза сносит тут же и полностью.

Хруст в пальцах. Суставы ломаются, становясь оружием.

Прыжок со стены. Ботинки бьют по асфальту.

Двое у фургона не успевают даже обернуться. Бросок. Когти правой входят в горло ближнего, прошивая плоть. Превращая глотку в кровавое месиво.

Второй отшатывается, отпуская парня. Рука к поясу. Слишком медленно. Я уже на земле позади него. Ещё в падении бью когтями. Правая — сверху вниз. Вспарываю ногу от его ягодицы до икры. Глубоко, до самой кости. Хлещет кровь. Тот вопит. Валится.

Третий, который старший, оборачивается. Пока не понимая, что это его последние секунды.

Рывок. Когти поперёк живота. Сгибается пополам. Колено в грудную клетку, в прыжке. Хруст рёбер. Сбиваю с ног. Падаю сверху, фиксирую весом.

Его лицо подо мной. Ужас в зрачках. Чистый и неразбавленный. Наслаждаюсь. Купаюсь в его безумии. Позволяю себе получить отдачу за проделанную работу.

Потом — когти в оба глаза. Резко оборвавшийся крик. Задёргавшееся в конвульсиях тело.

Соскальзываю. Разворачиваюсь. Тот, с раненой ногой, ползёт к фургону. Кровавая полоса на асфальте. Настигаю. Разрываю глотку. Сдохни, тварь!

Всё. Тишина. Три трупа на асфальте. Бой занял секунды.

Женщина у стены взвизгивает, зажимая рот и оседает на землю. Дядя стоит столбом. Его мозг похоже отказывается обрабатывать то, во что превратилась выгодная сделка.

Парень отполз спиной к колесу фургона. Смотрит на меня с ужасом и надеждой. Тяжело дышит.

— Ты кто такой? — выдавливает он.

«Бэтмен» — чуть не выдаю на автомате. Адреналин действует на нервную систему весьма специфически.

— Злой гоблин, — отвечаю второе, что приходит в голову. Первый вариант тут точно не прокатит. Даже в качестве юмора.

Когти уже превращаются обратно в пальцы. Разум возвращает управление.

— Куда они тебя тащили? — спрашиваю. — Куда должны были отвезти?

Дядя отмирает. Выходит из ступора, машет рукой.

— Эй! Ты чё наделал, зелёный! — голос срывается на фальцет, но он явно пытается переиграть ситуацию, вдохновлённый тем, что ещё жив. — Это не убийцы! Это солидные люди! Из контрактного лагеря «Молодые орлы»! Ищут молодых учеников! Договор подписывают, обучают ремеслу, потом пацан десять лет отдаёт процент с жалования! Всё по закону! Ты людей уважаемых порешил!

Контрактный лагерь. По закону. Наглухо закрытый фургон, кляпы и расчёт мятыми наличными во дворе заброшенного общежития. Прикрытие для покупки рабов на фермы, где из них выкачивают жизнь по капле, пропуская через их тела белую дрянь. А родственники сами продают их, обманывая себя ложными словами.

Сразу я его не убиваю. Вместо этого смотрю на парня.

— Оставишь дядю в живых или нет? — интересуюсь у него. — Эти люди везли тебя на убой. И он знал. Может, врал сам себе. Но точно знал.

Парень переводит взгляд с меня на дядю. Смотрит на трупы. Потом на купюры в его кулаке. Молчит.

— Можешь грохнуть, — сухо и как-то очень по-взрослому роняет пацан.

Подхожу к трупу старшего. Отбрасываю полу плаща. Из наплечной кобуры достаю тяжёлый револьвер. Полный барабан. Протягиваю парню рукоятью вперёд.

Молча. Хочешь — стреляй сам. Дядя, до того, как будто окаменевший, понимает мгновенно. Лицо стремительно сереет.

— Димка! Дима, ты чего⁈ — грузно бухается на колени, роняя купюры на асфальт. — Я ж твой дядька! Родная кровь! Мамка твоя, сестра моя покойная, она б не простила! Димка, я ж для твоего блага! Там профессия, там кормят! Тётку Зину пожалей, она ж сляжет!

Слёзы, сопли, мольбы. Семейные узы, покойная мать, клятвы. Всё то, что пять минут назад не мешало продать племянника за двести пятьдесят рублей.

Парень берёт револьвер. Поднимается. Руки ходят ходуном, но он упрямо сжимает рукоять обеими ладонями. Стабилизирует.

Слушает. Думает. Шаг. Ещё один. Останавливается в метре.

Смотрит на дядю. Выстрел.

Грохот бьёт по перепонкам, отражаясь от стен. Пуля под левый глаз. Мужчина валится.

Внутри дома кто-то орёт. Тётка на асфальте дёргается.

Район тихий. Это не порт, где сейчас везде патрули. Время ещё есть и что-то подсказывает — его полно. Хотя ускориться всё равно стоит.

Забираю у парня револьвер. Сгоряча может пальнуть ещё — в женщину или в меня.

Обыскиваю троицу. Бабла находится солидно — около двух тысяч рублей. Забираю. Поднимаю двести пятьдесят, что дядя получил за «родную кровь». Сую парню.

Трофейный нож. Метка на лбу каждого из троих. Моя подпись. Полиция свяжет с «Драконами» и Марковым. Сеть следов растёт, страх должен расти вместе с ней.

На дяде — нет. Настолько мерзкий мусор не достоин фирменного знака.

Ключи из кармана старшего. Фургон. Распахиваю задние дверцы.

В лицо — густая вонь пота, мочи и концентрированного ужаса. Девять человек. Парни и девушки. Все молодые. Связаны по рукам и ногам, во рту — тряпичные кляпы. На рифлёном металле пола. Глаза по пять копеек. Мычат, пялятся на меня, дёргаются.

Разрезаю верёвки на троих ближайших. Бросаю нож.

— Остальных сами, — озвучиваю освобождённым.

Возвращаюсь к парню по имени Дима. Стоит неподвижно, смотрит на мёртвого дядю.

— Вали отсюда, — впихиваю ему обратно револьвер. — За то, что спас тебе жизнь — объяснишь тем, в фургоне, что произошло и куда их везли. Сваливайте вместе. Залягте на дно в другом районе. Деньги — на первое время, поделишь.

— Патроны у него забери, — Ткнул пальцем в труп старшего. — Пригодятся.

Разворачиваюсь. И исчезаю в темноте.

Ночной Цинниванский район пах совершенно иначе, чем порт. Кирпичная пыль, машинное масло и остывающий бетон.