— Вам нельзя показываться в западном крыле. Ни единого шага в ту сторону. Больше никогда, — внезапно с невероятной серьезностью приказал мужчина. — Ребекка лишилась миньона, заперта, все верно… Но ее упорство всегда было велико. Кто знает, когда и как она вновь сыщет способ добраться до вас?

Эти слова заставили поежиться.

— До меня? — недоверчиво переспросила я. — Не до графа? Не до детей? А именно до меня? Сэр, мне кажется, вы переоцениваете мою важность в глазах миледи.

Вздох мужчины был так тяжел, что мог бы утянуть на дно озера.

— Вы необыкновенно красивое создание, мисс Ферн. Прекрасное создание. И Ребекка успела убедиться в этом. Вы куда привлекательней нее, вы живы. И вы рядом с ее мужем и детьми. Она кипит от ярости. Ее ненависть к вам превосходит все прочие страсти.

Так странно оказалось слышать то, что могло бы стать комплиментом, но почему-то оказалось чем-то совершенно иным. Баронет Синклер говорил о моей красоте не как о том, что вызывает восхищение или вожделение, а просто как о факте, причем на редкость прискорбном.

— Даже ненависть к вам? — задала я, вероятно, самый возмутительный и грубый вопрос, какой только могла измыслить.

Но как тут было сдержать любопытство?

Там, в западном крыле, графиня обращалась к собственному брату не единожды. Причем не удостоив ни единым словом мужа.

Сперва собеседник пару минут молчал. И даже начало казаться, что сейчас мужчина покинет библиотеку, оставив меня вовсе без ответа.

— Ко мне… Ребекка не ненавидит меня. Точней, не только ненавидит. К тому же, я способен справиться с тем, что она замыслит. Вы, пожалуй, нет. Поэтому берегите себя.

Разговор становился все более странным. И похожим на прощальное напутствие.

— Вы разве покидаете Рассел-Холл?

Это предположение не доставило никакого удовольствия. Хотя еще несколько недель назад отъезд баронета представал желанным облегчением.

Мужчина кивнул.

— Граф отошлет меня, едва лишь придет в себя. Думаю, это случится со дня на день.

Отошлет?

Какая нелепость. Кто же станет вышвыривать собственного спасителя из дома при первом же подвернувшемся случае? Разве не положено милорду сейчас испытывать жгучую благодарность к родственнику, отвага которого избавила Рассел-Холл от мертвого чудовища и спасла жизнь самого графа?

К тому же столько недель сэр Эдвин провел здесь к удовольствию моего нанимателя…

— Не может быть, — недоверчиво выпалила я. — Вы ошибаетесь.

Взгляд мужчины просто сочился снисходительностью.

— Так и будет. Вероятно, дело тем не ограничится, и граф вовсе не пожелает меня видеть. И, к несчастью, хранить этот дом от Ребекки станет еще одной вашей задачей.

Я уставилась на баронета, чувствуя подлинное смятение. Растерянность и недоумение свились в душе в единый вихрь.

— Вы… вы говорите сущую нелепицу, сэр.

Однако сэр Эдвин лишь покровительственно усмехнулся.

— Это вам по силам, мисс Ферн. Вы умны, решительны, храбры… И вы знаете, что вы обязаны заботиться об этих детях. Я полагаюсь на вас.

На том наш разговор был кончен.

Через два дня мне довелось убедиться в правоте и прозорливости баронета Синклера.

Случившееся поразило до глубины души.

Я собственными глазами видела, как сэр Эдвин покидает дом. Граф, все еще недостаточно здоровый, но уже начавший спускаться к обеду и ужину, не покинул собственных комнат, чтобы проводить родственника. Так же, как мои подопечные или даже миссис Хемлок, которой вменялось проявлять гостеприимство, когда этого не мог сделать сам хозяин дома.

Нелепый фарс, представший перед моими глазами, более всего походил на выдворение незваного гостя или врага. Лакей, отводящий в сторону взгляд, спускал вслед за сэром Эдвином его багаж.

Молодые горничные украдкой глазели и посмеивались. Они имели о баронете самое нелестное мнение и с радостью наблюдали за его отъездом.

Эта сцена от начала до конца была пропитана мучительным унижением, но Эдвин Синклер сохранял равнодушный вид. Ему, казалось, не было дела ни до равнодушия родственников, ни до насмешек прислуги.

Все это я наблюдала с галереи второго этажа, повторяя про себя, что не следует вмешиваться в хозяйские дела. Однако в итоге все же спустилась.

Возможно, дело было в странном чувстве, которое я принесла с собой с эшафота в прошлой жизни. Более всего оно походило на совесть. Испытав, какой может быть несправедливость, не хотелось подносить ее чашу другому.

Если вдруг графу вздумалось забыть, кому он обязан собственной жизнью, я собиралась это помнить.

Баронет Синклер заметил мое появление и встретил его сдержанной вежливой улыбкой.

— Я хотела бы пожелать вам счастливого пути, сэр, — чинно произнесла я, не отводя взгляда.

Он кивнул.

— Вы уже который раз удивляете меня, мисс Ферн. Признаться, я ожидал совершенно иного.

Ответ показался донельзя странным, не удалось даже понять его смысла.

— О чем вы? — с недоумением спросила я.

В ответ же баронет сказал лишь:

— Пустяки. Выбросьте из головы. В любом случае, очень мило с вашей стороны проводить меня.

Пустяки…

Меня взяла досада. Очевидно же, что за обмолвкой баронета скрывалось нечто куда более важное, чем он собирался поведать.

— До свидания, сэр, — не без недовольства произнесла я. — Мне передать ваши добрые пожелания графу и вашим племянникам?

На это джентльмен покачал головой.

— Не стоит. Вряд ли они готовы выслушать мои пожелания. До свидания, мисс Ферн.

Баронет, не оглядываясь, покинул дом, и спустя несколько минут я услышала, как отъехала его коляска.

Наверное, это было самое мучительное прощание в моей жизни. Из всех домочадцев графа Рассела, пожалуй, только сэр Эдвин мог выступить против графини.

Теперь же дом остался беззащитен перед мертвой хозяйкой.

И пусть баронет и сказал, что бороться с призраком — моя задача, не мог же он, в самом деле, предположить, будто я сумею совладать с графиней?

Под неодобрительными взглядами слуг, которые стали свидетелями моего прощания с шурином графа, я отправилась к детям в самом ужасном расположении духа, какое только могло быть.

Все трое еще завтракали под присмотром горничных. Против обыкновения Беатрис довольно улыбалась. На ее щеках проступили ямочки, а глаза сияли нескрываемой радостью.

— Этот ужасный человек уехал? — осведомилась Милдред, едва я переступила порог детской столовой.

Не пришлось ломать голову, о ком именно девочка спрашивает.

Почти комично: отпрыски графа обожали человека, который желал их гибели, и истово ненавидели того, кто оберегал их от теней прошлого.

— Если вы говорите о баронете Синклере, леди Милдред, то он только что отбыл.

Улыбка Беатрис исказилась, став невыносимо гадкой.

— Вам не стоит о нем говорить, мисс Ферн. Все знают, что сэр Эдвин — человек дурного нрава и дурных наклонностей. Он пятно на репутации нашей семьи.

Девочка говорила чинно, важно и, очевидно, не своими словами. Вероятно, так сам граф сообщил детям об отъезде родственника.

Хотелось вступиться за баронета Синклера, однако, будучи гувернанткой, я не имела права оспаривать слова нанимателя. Оставалось только молча недоумевать из-за произошедшего. Не было ни единой догадки, как все обернулось таким прискорбным образом.

После возвращения из западного крыла хозяин дома ни разу не встречался с родственником жены. Они даже не обменялись ни единой запиской. И все-таки граф охладел к баронету Синклеру настолько, что при первой же возможности выставил того из дому. А сэр Эдвин как-то прознал о том заранее.

Едва завершился завтрак, как хозяин дома пожелал меня видеть.

К графу я отправилась с изрядным беспокойством. Учитывая все перипетии в Рассел-Холле, не приходилось рассчитывать на приятную беседу.

В душе зародилось тошнотворное чувство, что так или иначе, но Ребекке Синклер удалось победить. Вот только как?

Милорд все еще недостаточно оправился после болезни, и лицо его поражало восковой бледностью. Взгляд джентльмена приобрел нездоровый лихорадочный блеск.