— Сегодня вы проводили баронета Синклера, — произнес он с мрачной суровостью.

И мне вспомнился тот несчастный день в суде, когда огласили мой приговор.

Тогда взгляд милорда был точно таким же.

Граф не предложил мне сесть: сама я не осмелилась даже смотреть в сторону кресла. По коже прокатывалась волна нервной дрожи. Недовольство хозяина дома все больше походило… на с трудом сдерживаемый гнев.

Неудивительно, что прислуга доложила хозяину о моем поступке. Но странно, что он вызвал столь бурную реакцию.

— Да, сэр, — откликнулась я и более ничего не произнесла.

Губы графа искривила сардоническая усмешка, придав ему непреклонный вид. Каждая черта его лица была преисполнена негодования.

— Никогда бы не подумал, что вы настолько близки с этим человеком.

«Этот человек» резало уши сильней любого оскорбления. Еще недавно граф Рассел называл шурина по одному лишь имени. И баронет обращался к родственнику с той же дружеской фамильярностью.

Не отводя взгляда, я со спокойствием ответила:

— Мы с баронетом едва знаем друг друга.

Не походило на то, что мне поверили. Теперь к негодованию моего хозяина прибавилась еще и капля презрения.

— Именно поэтому вы и отправились пожелать ему доброго пути. Как мило с вашей стороны.

Лучшим показалось смолчать. И граф, не дождавшись ответа, продолжил:

— Вам не стоит слишком сильно рассчитывать на баронета Синклера. Он не из тех, кто станет ценить брачные узы. Этот человек не женится на бедной бесприданнице, сколь бы красива она ни была.

В это мгновение не удалось сдержать искреннего изумления, и на несколько мгновений я уставилась на хозяина дома, приоткрыв рот.

Когда снова удалось обрести власть над собой, я произнесла:

— Сэр, было бы крайне смело рассчитывать на предложение от человека, с которым мы не знакомы и пару месяцев. К тому же вы правы, у меня нет приданого, а положение баронета несоизмеримо выше. Такой брак просто невозможен.

В голове никак не укладывалось, что графу Расселу, который показал себя наблюдательным и здравым человеком, вдруг взбрели в голову подобные нелепицы обо мне и собственном шурине.

На лице мужчины проскользнуло что-то похожее на смущение, но он быстро вернул власть над своим лицом.

— В любом случае, мисс Ферн, вы должны знать, что баронету Синклеру отныне и впредь отказано от дома. И любые сношения моих домочадцев с ним находятся под строжайшим запретом. Надеюсь, вы поняли меня.

К величайшему прискорбию графа я совершенно не понимала.

Не пытаясь скрыть собственного недоумения, я задала мучивший меня вопрос:

— Могу я узнать, сэр, чем вызвано ваше решение?

Моя речь звучала точно так, как пристало хорошей гувернантке: сдержанно и чопорно. Но внутри все кипело.

Если бы не своевременное вмешательство сэра Эдвина, мы, возможно, не сумели бы покинуть западное крыло. Граф бы точно не уцелел. Не удалось бы, верно, даже избавиться от Страуд.

Черт с ней, с благодарностью! Но здравый смысл говорил, что такого человека, как баронет, ни в коем случае нельзя отпускать от себя! Он был единственным щитом от графини Рассел, в конце концов!

— Нет, мисс Ферн, — решительно отрезал мужчина и так стиснул в руке перо, что оно сломалось пополам. — Этого знать вы не можете. Достаточно и того, что я приказываю не иметь никаких дел с баронетом Синклером, не упоминать про него и не говорить о нем с детьми.

Снова подумалось, что уволиться, возможно, не такой уж и плохой исход.

И все же как так вышло, что словно по мановению руки сэр Эдвин из родственника, которого с охотой принимают в доме, обернулся ненавистным врагом?

— Как прикажете, милорд, — равнодушно отозвалась я.

Удовлетворенным граф не выглядел, но, несмотря на это, довольно вежливо сообщил, что я могу идти.

Когда дверь кабинета закрылась за моей спиной, я в тот же миг обхватила себя за плечи в такой сильной тревоге, что она граничила с отчаянием.

Почему-то не оставляла уверенность в гибельном пути, на котором теперь оказался и граф, и его дети, и даже я сама. И все это произошло по воле Ребекки Синклер, графини Рассел.

Надеясь найти спасение от беспомощной тревоги, я покинула дом так быстро, будто надеялась сбежать, и отправилась в парк. Морозный воздух обжег щеки и подарил немного ясности мыслям. Вороний грай придал утру оттенок торжественного траура.

Серое зимнее небо скупо сыпало хлопьями снега, что таял, едва касаясь земли. Все вокруг было уныло и грязно.

Я двинулась к озеру, свинцовая гладь которого казалась приглядней голых скелетов деревьев и пожухлой травы.

Подняв бесцельно взгляд на дом, я осознала, что смотрю на западное крыло.

В одном из окон стояла женщина. И она махала мне рукой…