В мастерской мастеров попросили отойти от столов. Незаконченные изделия накрыли защитными колпаками. Следователи фотографировали шкафы, пломбы и журналы, прежде чем прикасаться к ним.

Я открыл сейф с камнями.

Специалист Особой канцелярии сверил каждый пакет с описью. Изумруды, рубины, сапфиры, бриллианты. Обычные самоцветы и те, стоимость которых могла обеспечить нескольким поколениям спокойную жизнь — большинство из них были подобраны под конкретных заказчиков. Ничего лишнего и ничего похожего на похищенные реликвии.

— Следующий, — сказал он.

Я открыл шкаф с артефактными материалами.

Работа продолжилась.

Посторонние люди перебирали образцы металлов, измеряли отклик камней, просматривали счета и акты приёмки. Потом перешли к личным инструментам. Каждый резец и каждые щипцы фотографировали, словно я мог спрятать между ними красный бриллиант размером в два карата и заодно жемчужину Юсуповых.

Телефоны сотрудников складывали в отдельные экранированные пакеты. Служебные компьютеры подключали к копировальным модулям. Финансовые ревизоры заняли кабинет Лены и запросили доступ к договорам, страховым документам и переводам за последние полгода.

Когда они вошли в её кабинет, я остановился у двери.

На спинке кресла висел светлый жакет. На столе лежала раскрытая папка со списком приглашённых на свадьбу. Возле клавиатуры стояла чашка с засохшим чайным следом на дне.

Вчера Лена сидела здесь и спорила с флористами. Сегодня государственные ревизоры искали доказательства того, что она участвовала в похищении красного бриллианта.

— Александр Васильевич, — позвал Крылов. — Нужно открыть её терминал.

Я ввёл комбинацию.

— Прошу вас.

Обыск продолжался третий час, когда прибыл курьер Министерства императорского двора.

Его пропустили после проверки. Молодой чиновник вошёл в кабинет, где мы с Крыловым просматривали журналы мастерской, и передал мне запечатанный конверт.

— Для господина Василия Фаберже. Под расписку.

— Он находится в лазарете возле дочери.

— Мне предписано вручить представителю Дома.

Я сломал печать и вытащил бумагу. Текст занимал половину страницы.

Министерство уведомляло, что рассмотрение кандидатуры Василия Фаберже на место придворного ювелира приостановлено. До завершения проверки обстоятельств происшествия в Михайловском дворце и устранения возможного конфликта интересов.

Ни обвинений, ни подозрений. Ни одного слова, которое можно было бы оспорить.

Просто «временно».

Расследование массового убийства и похищения императорских реликвий могло продолжаться месяцами. Всё это время другие кандидаты продолжат получать заказы, демонстрировать работы и убеждать двор, что достойны места больше Фаберже.

Я перечитал документ и с трудом подавил порыв разорвать его в клочья.

Кокой к чёрту конкурс, когда мои родные пострадали⁈ Мне сейчас вообще было не до этого.

Фома мог не иметь никакого отношения к конкурсу. Но я чувствовал, что ему были нужны нужен бриллиант и месть. Но одним ударом он едва не убил Лену и отправил мать в больницу, поставил Дом под подозрение и выбил отца из борьбы за придворный статус.

Я позвонил Василию. Он ответил после первого гудка.

— Что-то с Лидой? — вместо приветствия спросил он.

— Я был у неё. Состояние стабильное.

— Тогда что?

— Дома обыск. Я предоставил доступ.

Отец молчал несколько секунд.

— Я сейчас приеду.

— Нет, останься с Леной.

— Саша…

— Здесь Данилевский. Обыск проводят корректно. Твоё присутствие ничего не изменит.

Он тяжело выдохнул.

— Что ещё? Я же слышу, что это не единственные плохие новости.

Я посмотрел на бумагу.

— Министерство приостановило рассмотрение твоей кандидатуры. Но, полагаю, это можно обжаловать.

— Не сейчас.

— Конкуренты продолжат борьбу.

— Пусть продолжают. Мои жена и дочь лежат в больнице. И сейчас мне плевать, кто займёт место придворного ювелира.

Я молча с ним согласился.

Ещё неделю назад он готов был спорить за статус с любым Домом империи. Сейчас речь шла о выживании нашей семьи.

— Как Лена? — спросил я.

— Спит. Показатели стабильные. Денис от неё не отходит.

— Оставайся там. Я закончу здесь и приеду.

— Сообщи, если что-то пойдёт не так.

— Конечно.

Я завершил звонок.

Крылов стоял у окна и делал вид, что не слушал. Получалось неубедительно, но это не имело значения.

— Довольны? — спросил я.

— Нет.

— Один возможный мотив уже исчез. Отец больше не участвует в конкурсе.

— Рассмотрение приостановлено, а не прекращено. Кроме того, мотивы редко исчезают после того, как преступление уже совершено. — Он посмотрел мне в глаза. — Александр Васильевич, я понимаю, что происходит с вашей семьёй. Но если начну щадить вас, перестану быть полезен и вам, и государству.

Из коридора донёсся голос следователя. Требовались ключи от нижнего хранилища.

Я убрал письмо Министерства во внутренний карман и пошёл открывать следующую дверь.

Ближе к вечеру обыск переместился в гараж и на склады.

В мастерской ничего не нашли. В доме — тоже. Финансовая проверка продолжалась, но первые результаты показывали только то, что Дом Фаберже много зарабатывал, ещё больше тратил и вёл раздражающе подробный учёт.

Следователи опечатывали копии архивов. Адвокат составлял список изъятого. Крылов разговаривал с начальником транспортной группы «Астрея».

Мой телефон вернули после создания полного образа памяти. Я едва успел включить его, как посыпались сообщения.

Большая часть была от сотрудников, клиентов и людей, которых я знал только по фамилиям. Одни выражали соболезнования. Другие спрашивали, правда ли выставка отменена. Третьи интересовались судьбой своих заказов с подчёркнутой осторожностью, словно понимали неуместность вопроса, но всё равно не могли удержаться.

Сообщение от Аллы пришло последним:

«Саша, немедленно посмотри. Это явно заказ».

Ниже была ссылка.

Заголовок занимал половину экрана:

«КРОВЬ НА ВИТРИНЕ: КТО ЗАРАБОТАЕТ НА ТРАГЕДИИ В МИХАЙЛОВСКОМ ДВОРЦЕ?»

Под ним стояла фотография пустой центральной витрины. Снимок сделали уже после нападения, из-за внешнего оцепления. Сквозь окна почти ничего не было видно, но редакции хватило и этого.

Статья начиналась с соболезнований семьям погибших. Автор называл случившееся одной из величайших трагедий последних десятилетий, требовал немедленного расследования и заверял читателей, что не намерен обвинять кого-либо без доказательств.

Но тут же противоречил сам себе, задавая очень уж предвзятые вопросы.

Каким образом похитители узнали, что для открытия витрины можно использовать не владельца бриллианта, а его сестру?

Почему единственной выжившей в салоне оказалась Лидия Павловна Фаберже?

На какую сумму был застрахован «Принц Уэльский»?

Могло ли исчезновение камня оказаться выгоднее его публичной демонстрации?

Не использует ли Василий Фаберже трагедию, чтобы устранить соперников в борьбе за должность придворного ювелира?

Последний вопрос, как по мне, противоречил предыдущим, но автора это не смущало. Отцу одновременно приписывали желание снять собственную кандидатуру и использовать нападение для победы. Когда грязь льют вёдрами, следить за направлением каждой капли бессмысленно.

Я продолжил читать. Отдельный раздел посвятили Лене.

Автор снова ничего не утверждал. Он лишь предлагал следствию проверить, действительно ли Елена Фаберже стала жертвой похищения и не могла ли она добровольно открыть защитный контур.

Там же осторожно упоминалось, что её свадьба с главой Департамента по контролю оборота магических артефактов открывала семье доступ к государственным реестрам и служебной информации.

Я перечитал абзац дважды.

Потом вернулся к началу и начал отмечать детали.