— Петербург в последнее время предлагает довольно своеобразный выбор мест для встреч, — ответил я. — А на вечерах в Гильдии хотя бы гарантированно интересная компания.

— Согласен.

Он говорил со мной так же, как прежде. Ни осторожности, ни вызова. Либо Орлов не знал о слежке, либо прекрасно умел не показывать эмоций.

Полковник просил вести себя с ним естественно. Мне же хотелось задать Орлову несколько неудобных вопросов, но я сдержал порыв и взял у проходившего мимо официанта бокал игристого.

— Как Павел? — спросил я. — Надеюсь, ему уже лучше?

— Рука заживает. Работать ему пока запрещают, отчего страдают все вокруг…

— Значит, пришёл с вами? — улыбнулся я.

— Его было не остановить.

Орлов кивнул в сторону сына. Павел стоял возле стола с закусками. Повязку уже сняли, но левую руку он держал осторожно. Я подошёл к нему, прихватив второй бокал.

— Врачи не будут против, Павел Григорьевич?

Орлов-младший улыбнулся и принял игристое.

— О, Александр Васильевич! Думаю, от одного фужера не умру. Да и закуски сегодня дивные.

— Как ваша работа? Успеваете?

— Движется, — кивнул Павел. — Но отец пока недоволен результатом. Впрочем, как всегда.

В голосе Павла звучала гордость.

— Понимаю, — сказал я. — Совершенство недостижимо, и всё же мы продолжаем к нему стремиться.

— Это точно. Отец вообще всегда перестраховывается. И в тот раз, казалось, тоже… — он уставился куда-то в пустоту, вспоминая. — Только не то, что я вернусь раньше.

Павел машинально коснулся предплечья.

— Почему вы вернулись?

— Поставщик прислал не те рубины. Я решил не ждать курьера и привёз образцы лично. Если бы задержался в магазине ещё на десять минут, вошёл бы уже после… нападения.

— Вам повезло, — отозвался я.

— Если это называется везением…

Павел улыбнулся, но его взгляд оставался серьёзным.

— Знаете, что странно? Нападавший будто знал, куда идти. В мастерской десятки помещений, а он сразу направился к проектной комнате. И ударил по узлу, который мы изменили всего за несколько дней до этого…

Я сделал глоток.

— Следствие наверняка проверяет всех, кто знал о правке.

— Да, разумеется. И меня тоже, но я же не против. Телефон забрали, все письма подняли. Правильно делают. Но только кто мог рассказать? Каминский с нами девять лет, вхож в семью. Один из старших мастеров учил меня держать резец, пока отец был занят заказами…

— А ваш отец никого не подозревает?

— Нет. Говорит, что сведения могли снять извне. Камера, направленный микрофон, подкупленный поставщик… Но он не хочет обвинять своих без доказательств, и я полностью его поддерживаю. Ужасно не хочется оскорбить близких людей подозрениями…

Или же отец не хотел, чтобы Павел начал копать.

Он как раз повернулся к отцу. Григорий Андреевич беседовал с Ковалёвым и спокойно слушал очередное замечание Болина. Сын смотрел на него без тени сомнения.

— После того происшествия он почти не отходит от меня, — тихо сказал Павел. — Сам беседует с лекарями, отвозит меня на процедуры… Даже финальную работу отложил на два дня. Раньше я думал, что для него мастерская важнее всего.

— Для отцов дети всё же важнее, чем им хочется показывать, — улыбнулся я. — Но я вас понимаю как никто другой.

Павел кивнул и отпил игристого.

— Хорошее. Интересно, Франция?

— Тамань, — улыбнулся я. — У нас давно научились делать напитки не хуже европейских.

— Буду иметь в виду, — тоже улыбнулся младший Орлов. — Спасибо за разговор, Александр Васильевич. Приятно осознавать, что о тебе беспокоятся не только в семейном кругу.

Мы разошлись. Павел остался у столиков с закусками — вероятно, выполнял рекомендацию лекарей получше питаться. А я принялся медленно расхаживать по залу, обмениваясь с коллегами дежурными фразами.

Теперь был склонен думать, что даже если старший Орлов и участвовал в постановочном нападении, сыну он ничего не сказал. Павел не изображал неведение. Он пытался найти предателя среди людей, с которыми вырос, и даже не допускал мысли, что искать нужно среди своих.

Когда мы вернулись на Морскую, дом не спал. Свет горел почти во всех окнах, и издали особняк казался тёплым оазисом посреди холодного синего зимнего вечера.

В мастерской Василий закреплял новый шарнир «Меры» — хотел немедленно проверить новую идею. В столовой Лена расписывала распорядок свадебного дня.

— В шесть приезжают парикмахер и модистки, — читала Лена. — В девять мы выезжаем. В десять начинается венчание…

— В восемь тридцать, — поправил распорядитель. — От Морской до Левашово не доехать за час по зимней дороге.

— Верно, — сказала Марья Ивановна и обернулась. — Александр Васильевич, не стойте в дверях. Отнесите это отцу.

Она сунула Лене в руку чашку с бульоном. Сестра поморщилась, но выпила, почти не прекращая разговор с распорядителем. Марья Ивановна дождалась, пока чашка опустеет, и только тогда переключилась на меня.

Мне вручили поднос с чаем и бутербродами.

В мастерской отец даже не поднял головы.

— Поставь справа.

— Там опилки.

— Тогда слева.

— Там кислота.

— Тогда погоди, я сейчас закончу.

Я поставил поднос на отдельный табурет и посмотрел на «Меру». От учебного макета осталась только общая схема. Рукоять стала уже, два кольца сходились без зазора, а над шарниром появилось гнездо для александрита.

Из столовой донёсся голос Лены:

— Саша! Нужен свидетель!

— Чего?

— Что я велела подать машины в восемь тридцать!

— Я ничего не слышал!

— Уже слышал!

Отец усмехнулся и вернулся к шарниру.

Я постоял между дверью мастерской и коридором. С одной стороны меня ждала «Мера», конкурс и тайна Орлова. С другой — сестра, которая завтра выходила замуж и собиралась победить все хлопоты силой характера.

Ещё неделю назад я боялся, что свадьбу придётся отложить. Сегодня Лена спорила из-за лишних минут, пила ненавистный бульон и командовала целой армией подрядчиков. Пожалуй, это можно было назвать выздоровлением.

Звонок у парадного входа раздался около полуночи.

Штиль первым спустился в вестибюль. Я пошёл следом, ожидая увидеть очередного поставщика, лекаря или человека с забытыми свадебными лентами.

Но за дверью стоял Дядя Костя.

На нём было тёмное пальто, дорогая шляпа и неизменно любезное выражение лица, которое удивительным образом сочеталось с холодным, цепким взглядом. Чуть позади маячил Штрих.

— Константин Филиппович? — удивился я. — Чему обязаны в… такой час?

— Срочностью, Александр Васильевич, — хмуро отозвался авторитет. — У меня есть кое-что для вас и ваших сыщиков.

Дядя Костя вошёл в вестибюль, снял шляпу и по-хозяйски передал пальто лакею. Штрих нерешительно переминался у двери, и я заметил, что в руках он держал металлический кейс.

Охрана смотрела на гостей с явным подозрением, особенно на Штриха и его ношу. Впрочем, Штиль наверняка успел разъяснить им, кем был Константин Филиппович.

— Что в кейсе? — спросил я.

— Никакой магии, никаких бомбов, вы эцсамое, не беспокойтесь, — ответил Штрих. — Чисто бумаги да железки.

— «Бомб», — поправил Дядя Костя.

— Ну да, бомбов точно нет. Вы же сами проверяли.

Штиль принял кейс, всё же провёл над замками детектором и проверил днище. Затем кивнул.

— Прошу в кабинет, — сказал я.

Из столовой донёсся голос Лены. Она всё ещё спорила с распорядителем о времени подачи машин.

— Кто приехал? — крикнула сестра.

— По работе.

— Передай, чтобы на свадьбу пришёл вовремя!

— Слышали? — спросил я. — Моя сестра только что пригласила вас.

Константин Филиппович улыбнулся.

— Вашу сестру слышал весь дом. Рад, что она поправилась. И, разумеется, я польщён приглашением Елены Васильевны.

Мы прошли в малый кабинет. Штиль закрыл дверь и остался внутри. Дядя Костя не возражал. Он вообще редко возражал против разумных мер безопасности — вероятно, потому, что сам прожил благодаря им достаточно долго.