Родовой принцип четвёртого контура официально не раскрывали. В заявлении императорской пресс-службы не было ни слова о Лене. Точную сумму страховки знали мы, страховая компания и несколько чиновников. Приостановление кандидатуры отца на конкурсе произошло всего несколько часов назад.

Последний абзац оказался самым интересным.

«По сведениям источника, близкого к расследованию, Особая канцелярия рассматривает Александра и Василия Фаберже не только как потерпевших, но и как лиц, чья возможная причастность подлежит обязательной проверке».

Я поднял глаза. Крылов разговаривал в нескольких шагах от меня.

— Полковник.

Он закончил отдавать распоряжения и подошёл ко мне. Я молча передал ему телефон.

Крылов читал быстро. Лицо почти не менялось, но на вопросе о страховой сумме губы сжались.

Телефон завибрировал у него в руке. Звонила Алла. Я принял вызов.

— Да.

— Ты прочитал?

— Только что.

— Это явно заказной материал, — говорила девушка. — Его одновременно подхватили пять изданий и десятки каналов. Формулировки немного различаются, основные тезисы одинаковые. — Голос Аллы изменился. — Саша, там пишут о Лене.

— Я видел.

— Ей нельзя это читать.

— Не прочитает. В лазарете ограничен доступ к связи.

— Что же мне делать?

Я посмотрел на Крылова.

— Ничего не комментируй. Собери ссылки, время публикаций, фамилии редакторов и дословные совпадения. Передай всё нашему адвокату и Особой канцелярии.

— Сделаю. Ты сам как?

— Позже.

Алла помолчала.

— Я рядом.

— Знаю.

Я завершил звонок.

Крылов снова взял телефон и пролистал материал до списка источников.

— О подозрениях знали вы, я и несколько сотрудников группы, — сказал он.

— Теперь знает вся империя.

— Формально статья не утверждает, что вы подозреваемые.

— Формально она вообще никого ни в чём не обвиняет.

Крылов вернул мне телефон.

— Передайте собранные материалы моему помощнику. Проверим редакции, посредников и оплату.

— Утечка у вас или в Министерстве.

— Возможно.

— Статья вышла через несколько часов после вашего разговора со мной и сразу после решения по кандидатуре отца. Её не могли подготовить за десять минут.

— Основу могли написать заранее, а детали добавить перед публикацией.

— Значит, кто-то заранее знал, каким будет расследование.

Крылов посмотрел на окна мастерской. За стеклом продолжали двигаться люди в форме.

— Или собирался направить его именно туда.

На экране росло число просмотров.

Похитителям оказалось мало забрать камень и едва не убить мою сестру.

Теперь они собирались убедить всю империю, что мы сделали это сами.

К утру число просмотров статьи перевалило за миллион.

Заодно у ворот дома появились первые журналисты. Самые предусмотрительные приехали ещё ночью и заняли места напротив главного въезда. Остальные подтянулись к рассвету, привезли камеры, переносные светильники и запас кофе. Судя по количеству стаканов, осаду планировали долгую.

Я узнал об этом от Штиля, когда возвращался из больницы.

Лена спала. Ночь прошла без осложнений, показатели понемногу выравнивались. Василий остался возле неё, Дениса вызвали в Департамент, но он обещал вернуться как можно скорее. Лекари разрешили мне постоять у кровати пять минут и настоятельно рекомендовали не будить сестру.

— Прессы стало больше, — сообщил Штиль, не отрывая взгляда от дороги. — «Астрей» усилил наружные посты. Проехать сможем, но останавливаться не советую.

— Я и не собирался.

— Хорошо.

Он произнёс это с таким облегчением, что я посмотрел на него внимательнее.

— Думаешь, я начну драться с журналистами?

— Нет, Александр Васильевич.

— Но?

— Я подумал, что вам захочется с ними поговорить.

— Разговоры пока не запрещены.

— И всё же я бы не советовал. Иногда лучшая защита — это молчание.

Я отвернулся к окну.

Дом показался за поворотом. Возле ворот действительно толпились журналисты. Человек сорок, не меньше. За оградой стояли охранники «Астрея». Над дорогой висели три съёмочных дрона, ещё один пытался подняться со стороны двора.

Как только нашу машину заметили, толпа двинулась к проезжей части, едва не парализовав движение на Морской.

Штиль не снизил скорость. Ворота открылись заранее. Журналисты расступились, но камеры повернулись следом за автомобилем.

— Александр Васильевич, правда ли, что бриллиант был застрахован на рекордную сумму? — доносилось нам вслед.

— Ваша сестра помогала похитителям добровольно?

И ещё куча глупых и бестактных вопросов. Да, Штиль был прав — не стоило мне сейчас с ними общаться. Иначе в объективы фотографов попал бы мордобой.

Машина остановилась у крыльца. Я вышел, и вопросы стали громче.

— Почему вы отказались раскрыть полную схему защиты?

— Василий Фаберже отстранён от конкурса?

— Граф Ушаков оказывает давление на следствие?

— Не считаете ли вы, что исчезновение камня выгодно вашему Дому?

Я обернулся.

Журналиста, задавшего последний вопрос, отделяли от меня ворота, дорожка и трое охранников. Худой молодой человек в светлом пальто держал микрофон и смотрел с выражением лица, которое появляется у людей, уверенных, что расстояние и чужая воспитанность надёжно защищают их от последствий.

Я сделал шаг к воротам.

— Даже не думай, — прошелестело за моей спиной.

Я остановился.

Она вышла из другого автомобиля, припаркованного во дворе. На ней было тёмное пальто, волосы собраны, под мышкой зажата папка. Судя по всему, спала Алла не больше моего.

— Я собирался только поговорить, — сказал я.

— Твоё выражение лица обещает очень содержательную беседу.

— Человек задал вопрос.

— И очень надеется, что ты на него ответишь. Желательно кулаком и перед камерой. Не доставляй им этого удовольствия.

Над нами завис дрон. Алла подняла голову.

— Это ещё что?

— Свобода слова, — ответил Штиль. — Сейчас уберём его отсюда.

По краю крыши вспыхнули несколько пластин. Воздух над двором дрогнул, словно от летнего жара. Дрон остался висеть на месте, но его камера теперь могла с одинаковым успехом снимать внутреннюю сторону собственного корпуса.

Мы вошли в дом.

В холле звонили сразу три телефона. Один держала Марья Ивановна, второй — секретарь Лены, третий лежал на столе и вибрировал так настойчиво, словно собирался самостоятельно отправиться к хозяину.

— Нет, Лидия Павловна не даёт комментариев, — говорила домоправительница. — Потому что она в больнице, молодой человек! Нет, я не скажу, в какой. И если вы ещё раз сюда позвоните…

Алла забрала у неё трубку.

— Доброе утро. Назовите издание и фамилию. Благодарю. Ваш номер внесён в список нежелательных контактов. Все вопросы направляйте в пресс-службу Дома Фаберже.

Она отключила вызов и посмотрела на Марью Ивановну.

— Больше никому не отвечайте.

— Я и не отвечаю. Я объясняю…

— Вот именно этого от вас и добиваются.

Из конторы пришла Лариса, помощница Лены. В руках она держала планшет и выглядела так, словно собиралась сообщить о пожаре. В последние дни такое выражение перестало казаться преувеличением.

— Александр Васильевич, у нас письма от клиентов.

— Сколько?

— Сорок семь с полуночи. Большинство выражают поддержку. Пятеро просят подтвердить сроки по заказам. Трое хотят временно приостановить работу.

— Кто именно?

Она назвала фамилии.

Первых двоих я знал плохо. Третий Дом заказал нам семейный артефакт ещё до отъезда в Китай. Мы успели утвердить эскиз, получить материалы и начать работу.

— Они расторгают договор?

— Нет. Просят прекратить все операции до окончания следствия. Пишут, что не сомневаются в нашей порядочности, но вынуждены учитывать возможный ущерб репутации.

— Разумеется, не сомневаются.