И почти сразу раздался треск.

Не магический — деревянный. Стеллаж за нашими спинами качнулся и завалился вперёд. Видимо, при установке тайника его крепления намеренно ослабили: стоило открыть контейнер, как натянутый под полом трос освободился.

— Назад! — рявкнул я и метнулся в сторону.

Воронцов отскочил в другую сторону, и тяжёлая конструкция рухнула между нами. Футляры, инструменты и железные ящики посыпались на бетон. Один ящик раскрылся, по полу с грохотом покатились пустые металлические цилиндры.

Документы остались у ног Воронцова. Он накрыл их защитной пластиной и только после этого посмотрел на меня.

— Целы?

— Да. Вы?

— Тоже.

Крылов осмотрел трос под обломками.

— Странная ловушка. Сгодится разве что на то, чтобы задержать противника.

Видимо, эти бумаги и правда были очень ценными.

К рассвету склад разделили на зоны.

В основной комнате работали эксперты. В сгоревшей конторе восстанавливали документы.

В документах, к слову, нашлись счета фирмы, через которую оплачивали заказные статьи против Фаберже. Теперь три линии сходились в одном помещении: выставка, конкурс и информационная атака.

Самым интересным оказалась ведомость из обезвреженного контейнера.

Девять строк. Вместо фамилий — буквенные коды. Напротив стояли даты, суммы и короткие пометки: «материал», «задержка», «публикация», «контрольный ущерб».

Некоторые даты совпадали с порчей платины Болина, нападением на мастерскую Орловых и выходом статьи о нашей семье.

— Девять обозначений, — сказал я. — По числу участников конкурса.

— Возможно, — ответил Крылов.

— Вы всё ещё считаете это простым совпадением?

— Я считаю это версией, которую мы будем проверять.

Он перелистнул транспортный журнал. Большинство записей обозначали номера машин и складов. Но возле четырёх рейсов от руки было выведено одно слово.

Варшава.

Домой я вернулся к семи утра, позавтракал под надзором Марьи Ивановны и проспал четыре часа.

Организм считал это издевательством. Я был с ним полностью согласен, но финальный этап конкурса неумолимо приближался, и требовалось что-то с этим делать.

К полудню в мастерской уже горели все лампы. За окнами лежал серый петербургский снег, побулькивали радиаторы батарей, а на центральном столе ждала опечатанная шкатулка с материалами для третьего испытания.

Василий стоял у окна и перечитывал условия конкурса. Я положил перед ним три эскиза.

— Вот, набросал перед сном. Может, есть что дельное…

Отец надел очки и уставился на мои наброски.

Первым шёл складной церемониальный жезл, способный разворачивать защитное поле. Вторым — нагрудный знак с функцией экстренной тревоги. Третий пока напоминал нечто среднее между миниатюрным щитом и пудреницей, заряженный на защиту в ближнем бою.

Василий просмотрел листы и отложил их.

— Нет, Саша. Не то.

— Все три?

— Особенно последний.

Я придвинул эскизы обратно.

— Защита полезна всему императорскому Дому.

— Мы уже сделали «Полярную звезду». Я не хочу повторяться. Иначе комиссия решит, что Фаберже умеют только прикрывать августейших особ от неприятностей.

После последних недель это казалось мне достойной специализацией. Однако в конкурсе оценивали не только работу, но и способность мыслить в разных направлениях.

Василий подвинул ко мне лист с условиями и постучал пальцем по теме.

— «Служение императорскому Дому». Не защита. Не украшение. И не повод ещё раз показать, что мы умеем соединять четыре стихии. Все и так прекрасно это знают.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил я.

— Подумай, чем придворный ювелир отличается от хорошего мастера. Кроме жалованья и доступа во дворец.

Я открыл казённую шкатулку.

В отдельных гнёздах лежали платина, золото и серебро. Рядом — изумруд, сапфир, рубин и алмаз, каждый меньше карата. Небольшой александрит комиссия упаковала отдельно.

Василий взял алмаз обычным пинцетом, осмотрел его через лупу и вернул на место.

— Через него проходит вся коллекция. Старые вещи, сделанные десятки и сотни лет назад. Подарки иностранных государей. Артефакты, которые достали из хранилища за час до церемонии. Новые изделия неизвестных мастеров…

— Для этого существуют эксперты, — возразил я. — Которые оценивают каждую вещь, что должна попасть в руки императорской семьи.

— И которые дадут заключение завтра. Или через неделю. А подарок могут преподнести неожиданно.

Я повертел в пальцах свою лупу. Чёрная рукоять, две линзы, простой шарнир. Инструмент, который мастер носил чаще часов.

— Значит, придворный ювелир должен быстро увидеть опасность.

— Не только опасность. Ложь. Камень можно укрепить перед продажей так, что трещина проявится через месяц, — продолжил Василий. — Канал можно заменить, сохранив внешнюю вязь. В старую оправу — поставить новый накопитель. Или добавить то, чего там быть не должно.

— Быстрая диагностика, — сказал я.

— В руках мастера.

Я раскрыл лупу. Затем сложил и снова раскрыл.

— Сама лупа.

Василий едва заметно улыбнулся.

— Продолжай.

Я сгрёб со стола свои рисунки и перевернул верхний лист чистой стороной.

— Артефакт не должен объявлять вещь опасной. Только показывать нарушение равновесия: скрытое напряжение, повреждённый канал, чужую перемычку, заменённый камень. А вывод сделает человек.

— Верно, — кивнул Василий. — Складная лупа. Чтобы помещалась в карман жилета и не вызывала никаких вопросов.

— А питание? — Я посмотрел на золото.

— Собственное. Слабое. Только на время проверки.

— А защита руки?

— Серебряный обод.

— А что, если будет слабый магический отклик?

Я сыпал вопросами, словно автоматной очередью.

— Платиновый каркас усилит его, — ответил отец.

— И заодно усилит помехи.

— Разведём стихии до усилителя.

Отец взял карандаш и провёл первый круг.

— Как назовём?

— «Око государя», — предложил я.

— Нет. Слишком пафосно.

Он написал над кругом одно слово.

«Мера».

— Подойдёт, — признал я.

К вечеру первый чертёж уже занимал половину стола.

Линзу мы решили оставить обычной, зато вокруг неё располагались два поворотных кольца.

Внутреннее держало платиновый каркас и четыре камня высшего порядка. Каждый получал отдельный золотой микроканал. Смешивать их отклик раньше времени было нельзя: платина с одинаковым усердием усиливала и полезный сигнал, и ошибку.

Внешнее кольцо делали из серебра. Оно отсекало воздействие проверяемого артефакта на руку и ауру мастера. Александрит должен был занять место над шарниром.

— Слишком далеко от центра, — сказал Василий.

— Зато не перекроет обзор.

— На краю он первым поймает внешнюю помеху.

— Тогда поместим его под линзу.

— Получим искажение.

Я снял увеличительные очки и потёр переносицу.

— Тогда над рукоятью, — предложил я, хорошенько прикинув новое место. — Между кольцами. Александрит будет касаться четырёх золотых каналов только после раскрытия.

Василий перечертил узел.

— Да, так лучше.

Александрит в этом артефакте служил эталоном: принимал четыре раздельных отклика и показывал, насколько они расходятся между собой.

Но оставалась главная проблема.

— С чем сравнивать? — спросил отец. — У древнего кулона один правильный баланс. У современного накопителя — другой. У боевого артефакта третьего ранга — третий.

— С самой вещью.

— Но она уже может быть повреждена.

— Перед проверкой снимаем внешний отклик с целого участка и ставим условный ноль, — прикинул я. — Затем ведём линзу вдоль оправы. «Мера» покажет перепад.

— Допустим. А если целого участка нет?

Я пожал плечами.

— Тогда мастер обязан это понять и без подсказки.

Василий хмыкнул.