Лариса предпочла промолчать.

— Ничего не удаляйте, — сказала Алла. — Сохраните письма вместе с заголовками, временем получения и всеми приложениями. Звонки тоже фиксировать. Отвечать только по утверждённому тексту.

— Какому тексту?

— Который будет у всех сотрудников через час, если мне позволят поработать.

Планшет снова звякнул. Лариса посмотрела на экран.

— Ещё один клиент просит приостановить заказ.

Алла повернулась ко мне.

— Именно поэтому ты сейчас не пойдёшь к журналистам. У нас и без этого дел по горло.

Я снял пальто и передал его подошедшему лакею.

— Согласен.

Данилевский приехал через двадцать минут. Вместе с ним появилась руководитель нашей пресс-службы, которую Лена наняла перед поездкой в Поднебесную. До сегодняшнего утра её работа заключалась преимущественно в согласовании интервью, фотографий новых изделий и сообщений о благотворительных мероприятиях.

Мы собрались в кабинете Лены. Самой хозяйки не было, зато на столе остались её записи, список свадебных подрядчиков и две стопки приглашений. Лариса хотела убрать всё лишнее, но я запретил. Когда сестра вернётся, вещи должны лежать на своих местах.

Василий подключился из лазарета. За его спиной виднелась пустая стена комнаты для посетителей.

— Как она? — спросил я.

— Спит. Лекарь сказал, восстановление идёт нормально. Что у вас?

Алла коротко пересказала ситуацию с прессой и заказчиками.

— Нужно отвечать, — сказал я. — По пунктам. Официально заявить, что Лену похитили, надели на неё ошейник с мёртвым камнем и бросили у витрины умирать. После этого пусть попробуют рассуждать о добровольном участии.

— Попробуют, — ответила Алла. — И обязательно приложат фотографию Лены из лазарета, если сумеют её достать.

— Не сумеют.

— Тогда напечатают старую. Или нарисуют схему ошейника. Или пригласят специалиста, который полчаса будет обсуждать, могла ли твоя сестра надеть его сама.

Я сжал зубы.

— Медицинские подробности мы не раскрываем, — продолжила она. — Ни ради оправдания, ни ради красивого заголовка.

— Согласен, — сказал Василий.

Данилевский разложил перед собой распечатку статьи.

— Прямых обвинений здесь почти нет. Автор задаёт вопросы, ссылается на общественный интерес и предлагает следствию проверить версии. Даже утверждение о возможной причастности сформулировано как ссылка на источник.

— Они написали достаточно, чтобы нас обвинить, и недостаточно, чтобы ответить за обвинение, — сказал я.

— Именно. Материал готовил человек, знакомый с законом о клевете.

— Значит, найдём заказчика.

— Найдём, если редакции сохранят документы и если расчёты проводились не наличными. Я уже готовлю требования.

Руководитель пресс-службы открыла проект заявления. Первая версия занимала почти страницу и начиналась с выражения глубокой обеспокоенности.

— Уберите обеспокоенность, — сказал я. — Мы не обеспокоены. На нашу семью напали в и без того тяжёлый момент.

— Тогда «Дом Фаберже возмущён распространением недостоверных сведений»?

— Возмущение тоже уберите, — вмешалась Алла. — Это именно та реакция, которой от нас ждут.

После нескольких правок заявление сократилось до четырёх абзацев.

Дом Фаберже полностью сотрудничал с государственными органами и предоставил следствию доступ ко всем запрошенным помещениям, документам и носителям информации.

Сведения о добровольном участии Елены Фаберже в похищении объявлялись ложными. Елена находилась в специализированном лазарете после похищения и тяжёлого магического воздействия.

Распространение закрытой информации о защите выставки, страховых документах и следственных действиях передавалось на проверку компетентным органам.

До разрешения государственных органов Дом Фаберже не станет обсуждать ход расследования и состояние пострадавших.

— О конкурсе ничего, — сказал Василий из планшета.

— Василий Фридрихович, публикации связывают приостановку вашей кандидатуры с ограблением, — заметила руководитель пресс-службы. — Возможно, стоит указать, что вы не отказывались от участия.

— Не стоит. Люди погибли. Мои жена и дочь — в больнице. Если я сейчас начну защищать право на придворную должность, статья станет правдивее, чем хотелось бы.

Возразить было нечего. Заявление утвердили.

Алла забрала у меня телефон.

— Зачем?

— На время.

— Ты мне не доверяешь?

— Я доверяю тебе во всём, кроме спокойной реакции на людей, обвинивших твою сестру. Понимаю твои чувства, но сейчас нельзя давать им зацепиться ни за слово, ни за взгляд.

— Разумное ограничение.

Она передала аппарат сотруднице пресс-службы и велела сменить пароль от публичных страниц Дома. Я не собирался ничего публиковать, но решил не спорить.

Заявление появилось на сайте и официальных страницах в десять тридцать семь.

Через четыре минуты его уже перепечатали первые каналы. Через семь одна из газет сняла опубликованный материал и сообщила, что редакция уточняет полученные сведения. Остальные ограничились добавлением нашего ответа под первоначальной статьёй.

— Одна испугалась, — заметил я.

— Или выполнила свою часть договора и теперь сокращает риски, — ответил Данилевский.

Он поставил подпись под последним требованием.

Редакции должны были сохранить исходные материалы, переписку с поставщиками информации, договоры, счета и сведения об оплате. Теперь исчезновение документов могло стать отдельным предметом разбирательства.

Одна публикация уже нанесла ущерб. Но, по крайней мере, теперь тот, кто её оплатил, оставил после себя след.

К полудню перед нами лежали одиннадцать версий одного и того же текста.

Пять крупных изданий получили материал напрямую. Остальные переписали его, добавили собственные заголовки, фотографии и комментарии людей, которые ещё вчера ничего не знали о музейной защите, зато сегодня охотно объясняли её устройство всей империи.

На одном экране статья называлась расследованием. На другом — мнением редакции. Третье издание вынесло в заголовок страховую сумму, четвёртое — фамилию Дениса. Несколько каналов убрали осторожные формулировки и прямо написали, что Особая канцелярия подозревает Фаберже.

— Это уже клевета, — сказал Данилевский.

— Записываем, — отозвалась Алла.

Она стояла возле большого экрана и отмечала совпадения цветными метками.

Я наблюдал минут десять, потом попросил вывести пять первоначальных публикаций рядом.

— Что? — спросила Алла.

— Последовательность.

— Какая?

— Сначала защита, потом страховка, после неё конкурс, затем Лена. Везде одинаково.

— Абзацы переставлены.

— Внешняя отделка разная. Каркас один.

Я увеличил тексты.

В одном автор начинал с истории «Принца Уэльского». В другом долго рассуждал об ответственности частных владельцев перед государством. Но после вступления каждый материал проходил через одни и те же опорные точки. Даже переходы совпадали: стоимость камня приводила к страховке, страховка — к возможной выгоде, выгода — к конкурсу, конкурс — к Василию, а затем в повествовании появлялась Лена.

Разные мастера получили один чертёж и немного изменили узор.

Лариса нашла первую прямую ошибку.

— Здесь указано, что страховой договор заключили двенадцатого числа. На самом деле его подписали четырнадцатого.

Дата не имела значения для читателя. Зато она повторялась в четырёх публикациях. В пятой число убрали, но оставили неправильную формулировку о том, что родовой контур «распознавал прямого владельца и его ближайших родственников».

Контур ничего не распознавал. Он сравнивал сигнатуру с допуском, записанным при настройке. Разница небольшая, если человек пишет статью. И весьма существенная, если он создаёт артефакт.

— Один исходный материал, — сказала Алла. — Редакции его только обработали.