Я узнал её сразу.

Серебряные лучи потемнели, маленький горный хрусталь в центре помутнел, одна из внутренних пластин перекосилась. На обороте сохранилась крышка с двумя разными рядами винтов. Первый поставил отец. Второй — я.

— Полярная звезда, — сказала Лена. — Никогда её не видела.

— И не должна была.

Василий взял брошь и повернул к свету.

Он изготовил её незадолго до краха мастерской. При касании центрального камня один из лучей должен был указывать на север.

Механизм проработал три дня. Потом внутренняя пластина треснула.

Отец бросил брошь в ящик, а Саша в четырнадцать лет решил, что взрослые склонны слишком быстро сдаваться.

— Ты полез внутрь обычной отвёрткой, — напомнил Василий.

— Другой у меня не было.

— Поэтому ты сорвал три винта.

— Зато механизм заработал.

— На два часа. И показывал на кухню.

Я пожал плечами.

— Что поделать, был голоден…

Лена рассмеялась. Отец провёл ногтем по царапине, за которую Александр когда-то получил первую лекцию о разнице между смелостью и самоуверенностью. Понадобилась ещё одна жизнь, чтобы я её оценил.

— Подходит, — сказал я.

— Это брак!

— Это твоя работа, моя первая попытка её исправить и десять лет семейной истории между ними. Прошлое, настоящее и будущее уже на месте. Осталось заставить их работать вместе.

Василий перевернул брошь.

— Если заменить корпус, пластину и центральный камень, от старой вещи останется лишь форма и первоначальный замысел…

— Не будем менять корпус, — предложил я. — Просто обновим. Усилим изнутри. Трещину сохраним, но снимем нагрузку.

Василий хмыкнул и снова коснулся центрального хрусталя.

— Север сам по себе — это слишком просто.

— Тогда пусть показывает направление, даже если владелец оказался там, где привычные ориентиры не работают.

— Магнитные помехи, чужие контуры, закрытое помещение?

— И потеря семейного источника. Сделаем три уровня: земное поле, положение солнца и привязка к Полярной звезде. Если один канал заглушён, включается следующий.

Василий уже не спорил. Он считал.

— Серебряный корпус не выдержит три контура.

— Выдержит, если основную нагрузку перенести на внутреннее кольцо. Добавим белое золото.

Отец кивнул каким-то своим мыслям и положил брошь в коробку.

— Несём наверх.

Так прошлое Дома Фаберже покинуло ящик с надписью «Брак» и снова отправилось в мастерскую.

Работу мы начали в тот же день.

Отец закрепил брошь на кожаной подушке и снял заднюю крышку. Я стоял рядом, но к инструменту не тянулся. Старшим мастером был Василий, а я — лишь подмастерьем.

Под крышкой обнаружилось семейное сотрудничество, которое лучше не показывать реставраторам. Отцовские каналы были тонкими и точными. Сашины пересекали две перемычки и держались на припое для столовых приборов.

— Теперь я понимаю, почему она показывала на кухню, — усмехнулся Василий.

— Видишь? Даже в четырнадцать лет я мыслил системно.

Он вынул треснувшую пластину. Корпус всё же сохранил прочность. Вещь просто десять лет ждала, пока мы перестанем требовать от неё невозможного.

Я рассчитал внутреннее кольцо. Василий изменил толщину с трёх десятых миллиметра до двух с половиной.

— Не хватит жёсткости, — заметил я.

— Хватит. Ты считаешь кольцо отдельно от корпуса.

— Потому что старое серебро нельзя включать в силовую схему.

— Можно, если нагрузка распределяется по восьми лучам, а не по центру.

К вечеру мы вырезали восковую модель кольца. Старую трещину решили заполнить прозрачной эмалью, не скрывая её.

— Комиссия спросит, почему мы не исправили дефект, — сказала Лена, заглянувшая в мастерскую с папкой свадебных смет.

— Потому что исправить прошлое нельзя, — ответил отец. — Можно сделать так, чтобы оно больше не разрушало настоящее.

Сестра замолчала и записала фразу в телефон, а потом положила рядом со мной лист с тремя вариантами стеклянного павильона.

— Выбери крышу.

— Я занят, дорогая.

— Я тоже. Но если выбрать неправильно, триста двадцать человек окажутся под мокрым снегом.

Я всё же мельком пробежался взглядом по эскизам и указал на последний.

— Третий вариант. У него нормальное распределение нагрузки.

— А первый красивее.

— Тогда зачем спрашивала?

— Эх, всегда ты так… Но безопасность важнее. Берём третий.

Лена забрала листы и ушла, а мы с отцом вернулись к броши.

Первый пробный контур замкнулся ближе к девяти вечера. Центральный хрусталь едва заметно засветился. Один из лучей дрогнул, повернулся и уверенно указал не на север, а на буфетную.

Причину нашли быстро. Старый припой сохранил остаточную привязку к моему детскому контуру. Брошь помнила направление лучше, чем назначение.

— Придётся снять твои линии, — сказал Василий.

Я покачал головой.

— Тогда исчезнет настоящее задание. Мы получим твою старую работу с новым механизмом.

— Предлагаешь оставить ошибку?

— Предлагаю использовать. Пусть мой контур не задаёт направление, а сравнивает три показания. Он и раньше искал самый сильный отклик. Просто единственным сильным откликом была кухня.

Отец помолчал, затем подвинул мне резец.

— Показывай.

Это было первое решение в конкурсной работе, которое он отдал мне. Именно моя старая ошибка, точнее, ошибка Саши, подходила для задачи.

А на следующее утро прибыл князь Оболенский.

— Не один, — шепнула Марья Ивановна. — С ним господин из Императорских музеев и аж четыре человека охраны. Я их в синюю гостиную провела. Кормить?

— Сначала выясним, зачем приехали.

— Так одно другому не мешает…

В синей гостиной нас ожидали Оболенский и директор Императорских музеев Аркадий Сергеевич Вяземский. На низком столике стоял закрытый кожаный портфель. Двое охранников остались в коридоре, ещё двое — на улице у автомобиля.

Лена появилась через минуту, вышла и Лидия Павловна, удивлённая столь неожиданным визитом.

— Просим простить за срочность, — сказал Оболенский. — Но вопрос возник только сегодня и требует немедленного согласования.

— Если речь о конкурсе, то согласие уже направлено в ваше ведомство, — ответил отец.

— Боюсь, сегодня я здесь по другому поводу.

Вяземский достал из портфеля какие-то планы и чертежи.

— Через три недели в Михайловском дворце открывается выставка «Сокровища Российской империи», — сказал он. — Подготовка идёт с весны. Впервые в одной экспозиции будут представлены редкие самоцветы императорской семьи и предметы из частных собраний аристократических Домов.

Он перечислил алмазную подвеску великой княгини, сапфир Юсуповых и изумрудную печать Строгановых. Обычно их не показывали публике.

— Императорская семья поставлена в известность, что вы получили в Поднебесной красный бриллиант «Принц Уэльский», — продолжил Оболенский. — Как личный дар правящего Дома за спасение наследника. И Его Императорское Величество просит вашего разрешения включить бриллиант в экспозицию.

Вяземский развернул план главного зала. В самом центре была отмечена отдельная круглая витрина.

— Такого бриллианта в российских собраниях нет. История его вручения уже известна публике, спасибо журналистам. Камень свидетельствует и об отношениях двух императорских Домов. Государь желал бы сделать его центральным элементом в этом зале… И, разумеется, на табличке будет указано, что бриллиант принадлежит частной коллекции Дома Фаберже.

Вот теперь я окончательно понял смысл предложения.

До сих пор Фаберже стояли по другую сторону музейных витрин. Мы создавали сокровища для великих князей и богатейших семей. Теперь личная драгоценность нашего Дома должна была оказаться рядом с их фамильными камнями.

Что ещё забавнее, предложение поступило в день начала борьбы за место придворного ювелира.

— Какие меры безопасности вы готовы обеспечить? — спросил отец.