— Значит, чудес не обещаем.

Первый макет мы собрали из латуни, технического серебра и учебных камней. Конкурсные материалы оставались под пломбами.

Я выточил рукоять. Василий занялся кольцами. Через несколько часов на столе лежало изделие, которое выглядело так, словно металлический жук неудачно сложился пополам.

— Толстая, — сказал отец.

— Зато помещается в карман.

— Если карман сшит для револьвера.

Мы подключили накопитель и положили под линзу старую брошь. Во внутренней перемычке я заранее сделал трещину, не затронув поверхность.

Василий раскрыл «Меру».

Учебные камни отозвались тусклым светом. Василий настроил исходный уровень на краю оправы и медленно повёл линзу вдоль золота.

У трещины изумруд вспыхнул ярче. Александрит потемнел с нижней стороны. На стекле проступила серая полоска.

— Напряжение стихии земли, — сказал я.

— Ослабление опоры, сильнее всего отразившееся на земном канале.

— Одно и то же.

— Почти. Только я сформулировал точнее.

Я посмотрел на серую полоску. Хороший прибор не должен превращать предположение в диагноз.

Следующей мы проверили исправную подвеску. Затем накопитель с выработанным сапфиром. Потом пластину, куда я впаял лишнюю золотую перемычку.

Три проверки прошли удачно. Но на четвёртой «Мера» соврала.

Возле выработанного сапфира вспыхнули сразу все камни. Александрит налился мутным фиолетовым светом, а по линзе расползлось пятно. Вместо показания точного отклонения мы получили всего-навсего оповещение о том, что с артефактом происходит что-то неладное.

— Платина принимает суммарный отклик раньше, чем золотые каналы успевают его разделить, — сказал я.

Василий нахмурился.

— Удлинять каналы нельзя. Не уложимся в размер.

— Можем провести их по внутренней стороне шарнира.

— Тогда при каждом раскрытии они будут изгибаться. А если сделаем плоскими, золото быстро сотрётся. Слишком мягкий материал для таких манипуляций.

— А если сделать сплав с платиной?

— Получим усиление до разделения. Не годится.

Мы надолго замолчали, размышляя, что делать.

Я взял макет и принялся крутить его в руках, рассматривая со всех сторон. Кольца раскрывались в одной плоскости. Мы пытались протянуть четыре канала через один шарнир, хотя никто не требовал от них идти рядом…

— Нужны два шарнира, — наконец, сказал я.

— Лупа станет шире.

— Не критично, всего на несколько миллиметров. Но тогда огонь и воздух пойдут справа, а вода и земля — слева. В центре останется только линия александрита.

Василий взял циркуль и принялся чертить новый набросок.

— Рукоять придётся сделать овальной.

— Ну и что. Мы сумеем обыграть это красиво.

Второй макет мы собрали уже после полуночи.

Он был тоньше первого, легче и гораздо хуже открывался. Левый шарнир заедал на середине хода. Я разобрал его, снял едва заметный наплыв припоя и заново посадил ось.

На этот раз кольца раскрылись одновременно. На испорченном накопителе первым отозвался сапфир. Александрит дал ровное затемнение со стороны водного канала, остальные камни сохранили исходный свет.

— Есть, — сказал я. — Пошла конкретика.

Василий ещё раз провёл лупой по корпусу.

— Да, пока есть.

Это означало, что замысел принят и теперь нам предстояло несколько дней проверять его на прочность.

Я отложил инструмент. Пальцы дрожали от усталости, и это было достаточно веской причиной не касаться казённого алмаза.

Мой телефон завибрировал рядом с чертежом.

Сообщение от Крылова состояло из трёх строк.

«Завтра в десять утра. Особая канцелярия. Подписание протокола по складу».

Ниже появилось второе.

«Приезжайте один».

Протокол занимал семьдесят две страницы. Я подтвердил время прибытия, порядок входа на склад и каждый предмет, к которому прикасался. Подписывать пришлось каждую страницу.

Государство возвращало сокровища так же, как ранее строило крепости: основательно, дорого и с расчётом, что это творение переживёт всех участников процесса.

Когда последняя подпись заняла положенное место, следователь собрал бумаги и вышел.

Мы с Крыловым остались вдвоём в его холодном кабинете под пристальным взглядом ещё молодого императора — официальный портрет пора было бы и заменить, но у полковника явно никак не доходили руки.

Перед особистом лежали две папки. На одной стояла красная полоса Особой канцелярии. На второй — печать Гильдии артефакторов.

— Подписание закончено? — спросил я.

— Да, Александр Васильевич.

— Значит, теперь я выясню, зачем должен был приехать один?

Полковник придвинул гильдейскую папку.

— Эксперты закончили техническую оценку нападения на мастерскую Орловых. Мы сопоставили её с материалами склада, который недавно накрыли.

На первой странице находилась фотография повреждённого конкурсного артефакта.

— За шесть дней до нападения Орловы перенесли силовую перемычку и уменьшили толщину пластины, — сказал Крылов. — До установки накладки новый узел можно было разрушить точным ударом.

— И нападавшие били именно туда.

— Именно. Не по накопителю. Не по внешней защите. По перемычке.

Он перевернул страницу.

На следующей фотографии лежал рабочий чертёж Орловых. Снимок сделали сверху. В угол попали край металлической линейки и участок тёмной столешницы.

— Найден среди восстановленных файлов на складе, — пояснил Крылов. — Комиссия подтвердила подлинность чертежа.

Я вгляделся внимательнее.

— Снимок сделан после внесения изменений?

— Через несколько часов после утверждения новой геометрии.

Я ещё раз посмотрел на фотографию.

— Кто знал о правке?

Крылов открыл вторую папку.

— Пять человек. Григорий Андреевич Орлов. Павел Орлов. Два старших мастера и делопроизводитель, который помогал готовить документацию.

Итак, пять человек. Уже не похоже на поиск иголки в стоге сена.

— Павел Григорьевич в день предполагаемой утечки находился в Новгороде — принимал партию камней, — продолжал Крылов. — Его видели поставщик, служащие гостиницы и государственный курьер. Время прибытия и отъезда подтверждено вокзальными камерами.

— Он мог передать сведения заранее, — предположил я.

— Точную геометрию утвердили после его отъезда. И в почте Орлова-младшего нет писем с этой информацией. Прямого доступа к чертежу в искомое время у него не было.

— А что старшие мастера?

— Первый старший мастер лежал в лазарете после операции, — продолжил он. — Второй работал в литейной части. О переносе перемычки он знал, но окончательного чертежа не видел. Доступ в проектную комнату не использовал. Электронный журнал, охрана и трое подмастерьев это подтвердили.

Интересно…

— Остаются сам Орлов-старший и делопроизводитель, — подытожил я.

— Если журналы не изменены. Если свидетели не ошибаются и не лгут, — сухо отозвался Крылов. — Делопроизводитель Илья Олегович Каминский служит у Орловых девять лет, переехал с ними из Варшавы, долгов не имеет и крупных покупок не совершал. Зацепиться на первый взгляд не за что, но мои люди работают с коллегами из Царства Польского. Пытаются вытащить об этом Каминском побольше.

— А сам Орлов?

Крылов закрыл папку.

— У Орлова есть другая проблема.

Он придвинул ко мне ещё одну папку, но так и не открыл.

— Три года назад Орловы перевели мастерскую из Варшавы в Петербург: арендовали большое здание, купили печи и станки, полностью заменили защиту. Официально деньги предоставил Вислинский фонд ремесленных производств. Законная организация. Двенадцать лет выдаёт займы мастерским.

Странно. Я не слышал о том, чтобы об Орловых заговорили три года назад. Ни от отца, ни от Лены, ни от Дениса — а уж он-то точно был в курсе всех артефакных дел в городе.

— Странно, что Орлов никак не светился в Петербурге всё это время, — сказал я.

— Ничего странного, — отозвался Крылов. — Орлов едва не прогорел. Не рассчитал нагрузки, и в итоге переезд в Петербург пришлось свернуть, только начав. Причиной проблем стал артефакт для графа Лещинского. Артефакт оказался бракованным, и Орлову пришлось возмещать ущерб из собственных средств. Фактически после этого Орлов остался на грани банкротства.