Он сел напротив. Дальше он говорил минуты три, без пауз, как читают заранее написанное, — и это, я полагал, было заранее написано.

Смысл сводился к простому. При морском штабе наместника создаётся — уже создано, бумага подписана — отделение для сбора и разработки сведений о военных действиях: сводки, анализ, доклады наверх. Заводили его при наместнике и подчёркнуто помимо штаба командующего: адмиралу Алексееву нужна была своя, отдельная картина войны — не та, что докладывал флагман, который эту войну вёл. В этом, я понял сразу, и была половина смысла затеи — не столько знать, сколько знать помимо командующего. Делу нужны офицеры, умеющие, как он выразился, «читать войну до того, как она написана набело». Лейтенант Маринин с его «арифметикой» нужен этому делу, как никто. Должность — обер-офицера для поручений; производство в следующий чин — вопрос полугода; доступ — к данным, о которых строевой офицер может только мечтать; и влияние — настоящее, не палубное: бумаги отделения будет читать наместник, а через него Петербург. Жалованье, квартира в Новом городе, вестовой — об этом он упомянул скороговоркой, в самом конце, как упоминают мелочь, и правильно сделал: мелочью оно и было рядом с главным товаром, а главным товаром был доступ.

— Вы ведь этого хотели, — закончил он. — Я читал все ваши рапорты, Андрей Николаевич. Все до одного. Вы три месяца пытались докричаться наверх через головы — и каждый раз бумага умирала на втором этаже. Я предлагаю вам кабинет на верхнем. Кричать больше не придётся: достаточно будет говорить. Тихо. Рядом с ухом.

Он замолчал и стал ждать, и чай в его подстаканнике остывал с той же скоростью, что и в моём.

За окнами его угловой комнаты лежал рейд — оба окна выходили на гавань, и я готов был спорить на годовое жалованье, что комнату он выбирал в том числе за этот вид: хозяйство, которое он обсчитывал, стояло у него перед глазами в натуральную величину. С такого расстояния не видно ни заплат на бортах, ни лиц на палубах. С такого расстояния флот — это тоннаж и вымпелы. Удобная дистанция для незаменимости.

Худшее, что я мог сделать, — ответить быстро. Поэтому я молчал и думал, и думал я о том, что предложение настоящее. Ему в самом деле нужен ручной пророк. Война началась, его «папка прозорливца» лежала наверху стопки, и владелец персонального оракула в этой новой конфигурации становился незаменимым человеком — при любом командующем, при любом исходе кампании. Исходы Ставрова не интересовали. Его интересовала незаменимость.

И самое подлое — он не лгал. Кабинет рядом с ухом наместника мог сделать для этой войны больше, чем десять миноносцев. На бумаге. В мире, где бумаги исполняются.

И была у этой медали оборотная сторона, о которой Ставров благоразумно молчал. Тот же наместничий вес, каким он меня приманивал, работал и против меня. Вздумай кто из строевого начальства вытащить меня наверх через его голову — это вышло бы щелчком наместнику, а лезть в застарелую тёрку Алексеева с командующим из-за одного лейтенанта не станет ни один разумный адмирал. Меня можно было либо взять к Ставрову, либо оставить Ставрову. Третьего он мне почти не оставлял — и это, надо полагать, тоже было посчитано заранее.

— Подождите отказываться, — сказал он, не дав мне открыть рта, и я рот закрыл. Торг пошёл всерьёз. — Я знаю, что вы скажете. Строевой офицер, место в строю, война. Слышал тысячу раз, от людей похуже вас. Так вот, забудьте на минуту катехизис и посчитайте — вы же любите считать. На палубе вы спасаете десятки. Сотню, если повезёт. Одна правильная бумага наверху спасает тысячи. Вы три месяца бились за то, чтобы вас читали, — я предлагаю гарантию чтения. Где арифметика вашего отказа?

Арифметика отказа у меня была, и я выкладывал её не торопясь, по слагаемому.

— Аркадий Петрович, — сказал я наконец. — Спасибо. Это серьёзное предложение, и отвечу я на него серьёзно. Нет.

Он не моргнул. Только чуть наклонил голову — продолжайте, мол, любопытно.

— Я наврал бы вам, если бы сослался на скромность, — продолжал я. — Дело в другом. Всё, что я угадал, я угадал с палубы. Снизу, из железа, от людей. Это точка обзора, а не дар. Пересадите меня в угловую комнату — и через полгода я буду угадывать не лучше любого штабного, потому что стану любым штабным. Вам нужен оракул — а оракул работает, только пока стоит на палубе. Заберёте с палубы — получите чиновника с хорошим почерком. У вас таких два коридора.

Ставров слушал, не перебивая, и где-то на середине моей речи в его пустых глазах-бланках появилась первая за два знакомства настоящая запись. Не злость, а интерес.

— Любопытно, — сказал он. — Знаете, мне ещё никто не отказывал с формулировкой «я стану хуже работать на вас». Обыкновенно врут про долг и строй. — Он встал, прошёлся к окну. — Хорошо. Я услышал. Тогда последний вопрос, Андрей Николаевич, и можете идти к своему железу. Чего вы хотите? Не вообще — по службе. Конкретно. Считайте это… — он поискал слово, — учётом пожеланий.

Вот она, секунда, ради которой стоило ехать. Я знал цену таким вопросам. Их задают, чтобы узнать твою цену. Ответ «ничего» был бы ложью и трусостью. Ответ «справедливости» — пошлостью. Я ответил тем, что было правдой:

— Миноносцы, Аркадий Петрович. Отряд воюет каждую ночь, у него некомплект, и на одном из них с осени лежит запрос о моём прикомандировании. Дайте бумаге ход — и считайте, что учли все мои пожелания на год вперёд.

Ставров посмотрел на меня долго — и засмеялся. Коротко, сухо, как кашляют.

— Миноносцы. Двести тонн железа и верная могила. Я предлагаю человеку ухо наместника, а он просит миноносцы. — Он покачал головой. — А ведь вы не дурак, вот что обидно. Ну что же. Каждый сам выбирает себе сук. Ступайте, лейтенант. Бумаге будет дан ход — хотя бы ради того, чтобы посмотреть, что вы там устроите. Я, видите ли, теперь ваш… — он подбирал слово с видимым удовольствием, — заинтересованный читатель.

Уже у двери он добавил мне в спину, без нажима, тоном справки:

— Да, Андрей Николаевич. На вашем месте я не считал бы наш разговор оконченным. Предложения вроде моего не отзываются — они ждут. Люди приходят к ним сами. Обыкновенно — после первой настоящей потери.

Я вышел, унося в спине этот прейскурант номер два, и в коридоре поймал себя на том, что несу плечи слишком прямо — как держат их под прицелом дальномера.

«После первой настоящей потери». Он сказал это не со зла и не в угрозу — он сказал это как человек, видевший много чужих биографий и знающий их типовую разметку. И худшее заключалось в том, что разметку он знал верно. У меня ещё не было настоящих потерь. Три месяца я ходил по этой войне, как по музею с экспонатами, которые слушаются рук, — и где-то впереди стояла та витрина, у которой это кончится. Ставров будет ждать меня у той витрины. Терпеливо, с чаем и лимоном.

Векшина я нашёл сам — выкроил час до катера, благо от штаба до его казённого дома было десять минут пешком. Не пойти было нельзя: он обещал прийти с вопросом, и пусть лучше его вопрос догонит меня на моей территории — на ногах, а не за столом.

Жандармский кабинет за войну не переменился — те же два стула и карта, — но сам Векшин переменился разительно: помолодел лет на пять. Война развязала ему руки, и руки работали: на столе, в которые я успел заглянуть, лежали бланки протоколов задержания, а у дверей теперь стоял часовой не для порядка, а по делу. В доме появились задержанные.

— А, лейтенант. — Он не удивился, по своему обыкновению. — Садитесь. У меня к вам… впрочем, вы знаете, что у меня к вам.

— Знаю. Спрашивайте.

Про свой улов за трое суток войны он рассказал сам — скупо, по-журнальному, но не рассказать не мог: охотника распирает. Двое из его «шестерых» взяты: один — с сигнальным фонарём на чердаке дома над Восточным бассейном, прямо в ночь атаки; второй — на железной дороге, с расписанием воинских эшелонов, переписанным в поваренную книгу. Остальные четверо залегли. — Зато теперь у меня есть право искать, — сказал Векшин. — Целое право. Война, лейтенант, для моего ремесла — как амнистия наоборот.