Всё сходилось на сегодня. На ночь на одиннадцатое — день в день с моими книгами, и эта точность уже не радовала меня, а холодила: расписание, сбитое мной на рейде, на больших своих узлах шло прежним ходом, как шёл прежним ходом «Ретвизан» в ту ночь, слишком тяжёлый, чтобы свернуть от полсажени чужих усилий. Малое я менял. Большое пока только смотрело на меня с той стороны горизонта и сверяло часы.

Я спустился к Огарёву. Командир сидел над картой подходов, при двух свечах — электричество берегли.

— Сегодня, — сказал я.

Огарёв поднял голову. Посмотрел на меня, на карту, снова на меня. Ничего не спросил — наука Векшина распространялась по моим знакомым, как мода.

— Команде — спать одетыми, — сказал он. — Пары — держать. Дитерихсу — аппараты к выстрелу. А вам, Андрей Николаевич… — он задул одну свечу из двух, — вам стоять с полуночи. Раз уж у вас с ними, — он повёл подбородком куда-то в сторону моря, в сторону невидимых, собранных где-то там пароходов с камнем, — одно расписание на двоих.

Я поднялся наверх принимать хозяйство ночи. У трапа меня перехватил Михеев — с ватником, разумеется. Подал, оправил на мне воротник жестом старой няньки и сообщил доверительно:

— А у нас, вашбродь, нынче вся палуба спать не будет. Жилин сказал: раз вы с вечера на ют ходили считать — стало быть, ночью дело. У нас к вашему счёту, вашбродь, теперь как к барометру-с: упал — крепи всё, что плохо лежит.

Барометр. Из всех званий, какие я успел нажить в этом времени — паникёр, стратег, леший, пророк, — это было самое точное и, пожалуй, самое почётное: барометру не нужно верить. По нему просто живут.

Я застегнул ватник и пошёл на мостик — ждать чужие пароходы по общему нашему расписанию.

Дозорную линию нам в ту ночь нарезали мористее Ляотешаня, и я отстоял первые часы, как стоят у дверей, в которые обещали постучать.

Перед выходом Огарёв собрал офицеров в своей каюте — все четверо помещались в ней, только если Дитерихс сидел на койке, — и поставил задачу без околичностей: ожидается попытка закупорки прохода затоплением пароходов; наше дело — обнаружить как можно мористее, донести ракетой и огнём, дальше работать по способности, под берег не лезть, под сектора батарей не подставляться. «Вопросы?» Вопросов не было. Был только взгляд Дитерихса — на меня, короткий, по-мальчишески откровенный: мичман сводил в голове моё декабрьское «выспрашивание про десятое-одиннадцатое» с сегодняшней задачей и приходил к выводам. Пусть приходит. На этом корабле моя репутация работала на дело, а дело на репутацию, и такой расклад меня устраивал полностью.

Море лежало маслянистое, чёрное, без звёздного света — луна села рано, как и заказывали. «Сторожевой» держал малый ход, экономя пар для рывка; «Расторопный» ходил вторым плечом линии, невидимый, но слышимый — по сговору мы изредка перекликались короткими затемнёнными проблесками, в четверть секунды, какие не разглядишь дальше мили. Команда не спала вся, хотя половине полагалось, — и я не загонял людей вниз. В такую ночь сон всё равно не сон, а ожидание под одеялом. У орудий, прикрытые от ветра парусиной, грелись в обнимку расчёты; от камбуза тянуло кипятком — кок держал его всю ночь, своей волей, и его котёл в эту ночь стоил миноносцу половины боевого духа.

Часы тянулись по-зимнему. Склянка. Обход. Доклад с «Расторопного»: чисто. Склянка. Михеев с кружкой — возник, исчез. Кружка остыла в руке: я забыл про неё, слушая море. Мороз к ночи отпустил, и это тоже было по заказу — их заказу: в большой мороз над водой стоит парение, а нынче видимость была честная, миль на пять, на сколько хватало ночи без звёзд.

В полночь сменился рулевой. В час — сигнальщики. В два пошёл лёгкий снежок и кончился, не долетев до воды. Я ловил себя на том, что считаю всё подряд — обороты машины, проблески «Расторопного», собственное сердце, — и бросил считать. Ночь либо постучит, либо нет. Моя арифметика своё отработала; дальше дежурила не она — дежурили глаза Жилина.

В четверть четвёртого Жилин окаменел.

Я уже знал эту его манеру — каменеть за секунду до доклада, всем телом, как легавая. Бинокль Карцева прыгнул мне в руки.

— Дымы, вашбродь… — Голос у Жилина сел до шёпота, словно его могли услышать за три мили. — Много дымов. Идут на крепость. Ходом малым… пароходы!

Я нашёл их в цейсовское стекло — и секунду просто смотрел, со странным чувством человека, к которому в дверь действительно постучали точно в обещанный час. Низкие, грузные тени в колонне. Дымы жидкие, неторопливые, коммерческие. Пять. За ними, мористее, — другие тени, поджарые: миноносцы сопровождения.

Пять. В моих книгах их тоже было пять. Я опустил бинокль, и на короткую — в один вдох — секунду мне сделалось не страшно, а жутко, что не одно и то же: по чёрному зимнему морю, в трёх милях от меня, шла колонной моя сноска со страницы 214, с дымами и машинами, и просила огня.

Вдох кончился. Дальше пошла работа.

— Боевая тревога. Ракету — белую, к зюйду. Ход — полный. Право на борт.

Дальше я делал три дела разом: вёл корабль наперерез, диктовал сигнальщику донесение и слушал, как у меня за спиной просыпается в железе боевая жизнь — Дитерихс со своими у аппаратов, Зарубин в машине, Огарёв, взлетающий на мостик через две ступени. Тревога заняла меньше двух минут — без горна, голосом, как игрывали на «Полтаве», — и где-то на задворках головы бухгалтер-доброволец отметил: привилось и здесь.

— Принял, — сказал командир, вставая к переговорным трубам. — Ваши гости, Андрей Николаевич?

— Мои. По расписанию.

— Хорошие гости. С камнями. — Огарёв оскалился в темноте. — Ну, делаем как уговорено: вы — глаза, я — руль, Дитерихс — зубы.

Ракета взошла над морем и лопнула белым — и ночь кончилась.

С Золотой горы ударил прожектор. Второй. Третий — с Электрического утёса. Лучи прошли по воде. Скрестились. Поймали головной — старый, высокотрубный, с заваленным набок мостиком. И больше не отпускали.

Батареи открылись все разом.

Я видел ночную стрельбу крепости из своих книг — в цифрах расхода. Вживую было другое. Над нами, с шелестом курьерского поезда, пошёл металл. Море вокруг брандеров встало лесом. Белым. Рваным. Подсвеченным. В этом лесу ворочались тяжёлые туши — как кабаны в загоне.

— Дистанция до головного — восемь!

— «Ретвизан» открылся! — заорал Жилин.

«Ретвизан» — сидящий у прохода, неподвижный, избитый — бил с места всем бортом. Страшно бил. Ему не надо было целиться с хода: он пристрелял этот сектор за две недели сидения. Головной вошёл в его огонь, как входят в стену.

Дальше — крупными зёрнами, как той ночью на рейде.

Головной горит. Правит на створ — упрямо, вслепую, уже мёртвый. Не доходит: рыскает, теряет ход, его сносит. Второй отворачивает к камням.

— Наш — второй! — Огарёв, рот к моему уху, сквозь грохот. — Дитерихсу — работать!

Пересечка. Тот выжимает из старческой машины предсмертное. По нам стегнуло — раз, другой: сопровождение бьёт по вспышкам. Слева, совсем не туда, полощет темноту шальной луч.

— Аппарат — товсь!

Дитерихс на юте присел у трубы — я не видел, знал. Сто раз отработанным движением.

— Угол — двадцать! Дистанция — четыре!

— Пли!

Толчок. Шипение. Секунды — три, пять, восемь.

Десять. Пятнадцать.

Ничего.

Промах. Первая боевая мина мичмана Дитерихса прошла у старика под форштевнем — тот в последнюю секунду вильнул, нелепо, по-пьяному, и этим спасся. С юта донеслось что-то отчаянное, мальчишеское, безуставное.

— Второй аппарат! — Огарёв в трубу, спокойно, как на учениях. — Не частить, мичман. Он никуда не денется. Подойдём.

Мы довернули. Дистанция — три. Две с половиной. По нам стегнуло снова, ближе: сопровождение нащупывало. Зарубин в машине дал всё, что было у капризных котлов Ярроу, и «Сторожевой» дрожал, как гончая. На юте, я знал, сейчас молится своему железу Дитерихс — двадцатидвухлетний, с промахом за спиной, со второй и последней миной в трубе.