Циклограмму мы с Мири пересчитали трижды, по-целински, все допущения против нас. Сходилось во всех. Насосную группу я знал на слух: она была той же серии, что на моём петлевом водовозе, и я помнил её характер, как помнят чужую походку.

На «Пеликане» за такое решение был акт. Разбирательство, аудитор, формулировка «нарушение условий страхования». Здесь я вынес проект Корду, Корд посмотрел схему, посмотрел расчёт, позвал Циркуля, Циркуль мерил и щурился час, потом сказал «физика не возражает», и Корд, не глядя больше в расчёт:

— Оформляй изменением проекта. Подпись твоя, участок твой.

И всё. Наряд и подпись. Я всё ждал, когда привыкну. Не привык.

В тетрадь этой ночью, прямо на площадке, на колене, легло кормление: «Если нельзя заменить деталь, замени функцию. Метод свалочный, работает везде. Разница между свалкой и цехом не в методе. В том, кто отвечает. На свалке отвечал случай. Здесь отвечает подпись. Происхождение: сам, но вырос не сам».

Дальше были сутки исполнения.

Жила варила новый коллектор двенадцать часов с двумя перерывами. Лист она выбирала на складе колонны сама. Я пошёл с ней, потому что склад колонны стоял на моей описи, и смотрел, как она стучит по листам костяшкой, как по арбузам.

— Этот.

— Он по описи тот же, что первый.

— По описи. — Она стукнула ещё раз, ближе к кромке. — Слышишь? Глухой на четверть. Прокат с настроением. Мне на коллектор нужен без настроения.

Я послушал. Глухой на четверть там был, и я бы его пропустил: я слушаю машины, а не заготовки. Второй лист она забраковала, не объясняя вовсе. Третий ей понравился сразу, и она провела по нему ладонью, как гладят коня перед работой.

Раскрой ей считала Мири, и это был первый раз, когда Жила работала с расчётом Мири напрямую, без меня в качестве переводчика. Сработались они мгновенно и как-то через мою голову: Жила диктовала поправки «на усадку и на мой характер», Мири вносила и переспрашивала только один раз, уточнив, в каких единицах измеряется характер. «В миллиметрах, — сказала Жила. — Мой в полутора». Шов она вела длинными спокойными проходами, и на её сторону палубы ходили смотреть свободные от вахты, молча, встав на почтительном расстоянии, как в музей, где строгий смотритель. К концу вторых суток новый коллектор стоял на месте старого, и если бы не цвет металла, никто бы не сказал, что этой детали двое суток от роду.

Строп перекладывал магистрали под новую геометрию, один, в своём фирменном темпе метронома. Циркуль вёл замеры непрерывно, спал урывками по сорок минут, обложившись самописцами, и к концу суток говорил уже только числами, экономя слова, как воду. Когда я спросил его о запасе по резонансу на новой циклограмме, он ответил: «Тысяча двести. Спи». Я понял, лёг и уснул на два часа, спокойный, как груз в найтовах: тысяча двести оборотов запаса это много, а «спи» от Циркуля это высшая форма заботы, доступная его конструкции.

Насосную группу перепрошивал я сам, вручную, по старой памяти. Контроллер был той же серии, что на петлевом водовозе, только прошивка на поколение старше, и в ней жили те же две недокументированные особенности, которые я тогда нашёл ухом и запомнил руками. Пользоваться ими я не стал, но обошёл их с уважением, как обходят на кладбище чужие ограды. Новую циклограмму мы с Мири прогнали на модели одиннадцать раз, меняя допущения от осторожных до наглых, и на одиннадцатом прогоне Мири сказала фразу, которую я забрал в актив: «Модель устала возражать. По моему опыту, это надёжнее, чем если бы она согласилась сразу».

Про Стропа в эти сутки случился эпизод, вошедший в фольклор колонны навсегда. На середине второй ночи он уснул. Стоя. Держась за натянутый строп, который сам же и выбирал. Уснул по-настоящему, с ровным дыханием, не выпуская троса и не меняя позы. Бригада собралась на военный совет шёпотом.

— Будить нельзя. — Жила глазами показала на натянутый строп. — Он трос держит.

— Он спит.

— Он спит, а трос держит. Ты посмотри на натяжение.

Посмотрели на натяжение. Натяжение было выставлено идеально.

Итог подвёл Флюс, вопросом:

— Держит узел?

— Держит.

— Значит, работает. Не буди человека на рабочем месте.

Стропа не будили одиннадцать минут, потом он проснулся сам, проверил натяжение, кивнул тросу и продолжил с того же движения. Вопрос, считать ли эти одиннадцать минут рабочим временем, тотализатор рассматривал потом два ужина и постановил: считать, поскольку узел держался. Строп в прениях не участвовал, сказал только, что дед так спал вахтами и что это у них называлось «нести службу лёжа стоя».

Флюс в аварийном режиме показал класс, который я оценил только к концу: он умудрился ни разу не накормить нас по расписанию и ни разу не оставить голодными. Еда возникала в правильный момент в правильной точке, как запчасть у хорошего кладовщика. На исходе вторых суток он принёс на палубу котёл и объявил:

— Борщ по аварийному тарифу: доварен в прыжке, налит по норме, съеден стоя. Всё как положено.

— А по какой статье? — Я за этот контракт выучил, что у Флюса статьи есть всегда.

— По статье «непредвиденное». Она у меня самая предвиденная.

Тотализатор тем временем жил своей отдельной жизнью. Жила ещё на первой смене открыла ставку на рекорд колонны: уложимся ли мы быстрее, чем шёл бы аналог с завода. Смысл ставки был чисто издевательский, аналог шёл месяц, но Жила сформулировала иначе: рекорд не «быстрее месяца», а «быстрее собственной сметы Корда». Корд смету давал на четверо суток. Ставить против Корда решились двое: сама Жила и, к общему изумлению, Циркуль, заявивший, что ставит не против Корда, а на прогрессию: «бригада с этим составом каждый наряд работает на семь процентов быстрее прежнего, у меня статистика с В1, кривая гладкая, стыдно не верить кривой».

Мы уложились в двое суток и ещё восемь часов. Кривая Циркуля победила смету Корда. Циркуль принимал банк с лицом человека, которому наконец вернули долг, о котором он всем давно говорил, и произнёс тост, единственный за контракт: «За статистику. Единственная наука, которая умеет говорить приятное».

Запуск слушали всем узлом. Не в смысле «бригадой». Узлом: пятьдесят человек стояли на причальной палубе, когда водовоз дал слив на приёмные цистерны по новой циклограмме. Пик растянулся в полку, как посчитано, насосная группа шла ровно, я слушал её и слышал то, что нужно: скуку. Хорошо отремонтированная машина звучит скучно. Это самый дорогой звук в моём ремесле.

Начальник узла плакал. Без метафор, я обязан сказать это прямо, потому что сам не поверил бы: взрослый мужик, промысловик, стоял у приёмного манифольда, смотрел, как пошла вода, и вытирал лицо рукавом, не стесняясь и не отворачиваясь. Потом взял себя в руки и спросил, что узел нам должен сверх ведомости. Корд сказал: ничего, всё по тарифу. Начальник узла посмотрел на него, на нас, и сказал фразу, которую я забрал с собой навсегда:

— По тарифу это деньги. А я спрашиваю, что мы должны.

Флюс потом долго торговался с их поваром, и в итоге мы ушли с ящиком копчёной рыбы их производства, оформленным как «обмен опытом между пищеблоками». По-моему, оба знали, что опыт тут ни при чём.

Вечером после запуска узел накрыл нам стол. Не банкет, какой банкет на талонах, но их повар с Флюсом соорудили ужин из двух кухонь, и за столом сидели вперемешку: бригада, вахта узла, начальник, дети отдельной делегацией на дальнем конце, при полномочиях. Старший, тот самый уполномоченный, в середине ужина подошёл ко мне и официально сообщил, что детское постановление о сдаче разницы отменено с сегодняшнего числа, и протянул руку. Я пожал. Рука была серьёзная. Из этого парня вырастет начальник узла, и узлу повезёт.

Про «тот раз» мне объяснили за тем же столом, вдвоём и вразнобой. Начальник узла, уже сухой и при хозяйском голосе, начал сам: года два назад к ним зашёл попутный борт, механик с него глянул на водовоз, залез в контур, подлатал его хомутом и герметиком из их же кладовой и ушёл со своим бортом дальше. Акта не писал. Узлу акт был не по карману, механику не по расписанию, и все остались довольны.