В наряде на разделку, между прочим, обнаружилась графа, мимо которой я сначала проехал глазами, а потом вернулся. Графа называлась «чудо». Стояла она в разделе непредвиденного, между «скрытые дефекты» и «прочее», и Жила, увидев, что я завис над бланком, пояснила через плечо, буднично: «Чудо и есть. Когда снял, а оно лучше, чем по описи». Я кивнул и не стал переспрашивать. В мире, где есть тариф на воскрешение, графа «чудо» смотрелась логичным продолжением документооборота.

Моё место в этом конвейере было на дефектовке снятого. Жёлтые метки стекались ко мне на верстак, развёрнутый прямо на стапельной палубе донора, и по каждой я писал решение: к пересадке, к восстановлению, в лом. Работа была из тех, о которых я мечтал, не зная, что о них мечтаю: весь день слушать, щупать и выносить приговоры, и чтобы приговоры шли в дело. К обеду через мои руки прошло одиннадцать позиций. Три я спас из жёлтых в зелёные, одну, наоборот, похоронил: снаружи целая, внутри трещина по посадке, из тех, что слышно на второй секунде, если знать, где слушать.

Мири на этом конвейере работала со мной в четыре руки, и у неё это была уже не помощь, а собственная гонка. По каждой позиции она успевала поднять типовой ресурс серии, статистику отказов и, где везло, выдержки из старых ремонтных протоколов, которые контора держала в общем доступе, потому что здесь ремонтные протоколы были не компроматом, а библиотекой. Скорость у неё росла на глазах: утром она отставала от моего уха на минуту, к обеду шла вровень, а один раз пришла раньше.

— Позиция девять. — Я ещё только брал девятую в руки. — Прогноз: посадочное место разбито, по серии это типовой отказ после восьми тысяч часов, у донора наработка десять двести. Проверяй, но я бы ставила на лом.

Посадочное было разбито. Я посмотрел на позицию, потом в пустоту, где для меня живёт Мири, когда хочется посмотреть на неё.

— Ты сейчас поставила диагноз по анкете. Не слушая.

— По анкете, по возрасту серии и по трём протоколам похожих доноров. Читаю по диагонали, как обещала. Хочу зафиксировать важное: диагональ работает только на типовых отказах. Твою вчерашнюю полсекции я бы по диагонали не нашла никогда, там надо было слушать героя. Распределение обязанностей предлагаю считать естественным: мне анкеты, тебе биографии.

Почти без паузы:

— И вот ещё. Корд взял твою похороненную позицию, посмотрел, покрутил и отправил в лом без перепроверки. Без. Перепроверки. Вчера он твой лист переворачивал, сегодня уже нет. Темп доверия выше среднего по моим ожиданиям.

— Или ему некогда.

— Или одно из двух, да. Я умею читать людей чуть хуже, чем машины, но у этого человека почерк простой: он не тратит движений. На тебя он вчера тратил. Сегодня экономит. А теперь попей воды. Ты с семи утра дышишь окалиной, а лёгких на складе «Дятла» не держат, я проверила.

Обед Флюс привёз прямо на донора, потому что норматив есть норматив, а палуба есть палуба. Ели на снятых кожухах, застеленных чистой ветошью, и Флюс, разливая, комментировал состав с точностью накладной: «Основа со склада, зелень с гидропоники „Сороки“, обменяли на заточку ножей. Ножи у них были в состоянии, за которое я бы лишал камбуза». Выяснилось попутно, что между бортами стаи ходит натуральный обмен, неофициальный, но с устным учётом строже официального, и что Флюс в этом обмене фигура: заточка, рецептуры и консультации по камбузному оборудованию шли с «Дятла» на всю стаю, а обратно шло всё, чего не бывает на складе. Я спросил, знает ли об этом бухгалтерия. Флюс посмотрел на меня с сожалением человека, объясняющего очевидное: «А кто, по-твоему, завёл устный учёт?»

Я доел и посмотрел в распахнутый грузовой люк донора. За люком висел «Дятел», и с этого расстояния он был виден весь, как виден свой дом с соседней крыши: нос, середина, корма, два крана над стапельной палубой. Середину опоясывали два кольцевых шва, старые, закрашенные столько раз, что от них остались только валики под краской, как рубцы под рубашкой.

— А сам «Дятел»? — Я кивнул в люк. — Тоже по обмену?

Циркуль доел ложку, посмотрел туда же, куда я, и вернулся к миске.

— По обмену, да. Только по бумаге.

Корд в это время шёл мимо нас своим кругом, с планшетом, и ответил на ходу, глядя в планшет, будто читал оттуда:

— Нос свой. Середина с донора. Кран с одного нашего.

Он перешагнул через ветошь, сделал ещё два шага и добавил уже из-за кожуха, не оборачиваясь:

— Которого нет.

Больше он к этому не возвращался, и никто не вернулся за него. Я смотрел на кран. С причала в день приезда я записал его в небрежность, потом в загадку, а теперь, с соседней крыши, увидел то, чего вблизи не видно. Чужой цвет на балке был не облезлый. Сколы на нём подкрашивали, и подкрашивали тем же чужим цветом, свежим, без единого мазка нашего. Кран держали в его собственной краске, как держат на полке чашку человека, который из этого дома съехал, а чашку забрать не успел.

— А перекрасить в свой не пробовали?

Жила подняла палец, потом ещё один.

— Рассказывают, пробовали. Два раза, и оба раза кладовщик выдал не ту банку. — Она загнула ещё палец, подумала и разогнула его обратно. — Врут. Не ту банку он не выдаёт.

Флюс собирал миски и объявил поверх контейнера, тем же голосом, каким объявляет обед:

— Суп сегодня, к слову, тоже с донора. Основа со склада, зелень с «Сороки». Кто против наследования, тому сегодня без добавки.

Строп молча протянул миску. Жила засмеялась первой, на весь донор, и пустые переборки вернули ей смех с опозданием, басом, как будто мёртвый буксир тоже был в доле. Флюс налил Стропу с горкой и черкнул что-то в блокноте, не глядя, как черкают давно знакомое.

После обеда Циркуль устроил мне проверку, о которой я догадался только к её концу.

Он подошёл к верстаку и молча положил передо мной позицию с жёлтой меткой: клапанная коробка с донора, снаружи приличная, по описи спорная. Положил и остался стоять. Не уходил. Я посмотрел на него, он посмотрел на коробку. Приглашение было сформулировано исчерпывающе.

Я прослушал её, как слушаю всегда: обстукал по контуру, покрутил шток, послушал пружины на сжатие. Внутри было два дефекта, один громкий и неважный, разболтанная ось коромысла, чинится за час, и один тихий и скверный: волосяная трещина по перемычке, на звуке тоньше комариного, из тех, что живут до первого гидроудара. Я так и сказал: ось в работу, перемычка в лом, коробка целиком в лом, потому что перемычка тут не меняется.

Циркуль выслушал, ничего не ответил, достал прибор, промерил перемычку одной точкой, коротко, как ставят подпись. Посмотрел на цифру. Забрал коробку и ушёл.

Едва он отошёл:

— Перевожу. Он знал про трещину заранее. Прибором нашёл её ещё утром, я видела его замеры по времени в журнале смены. Тебе он принёс не задачу. Тебе он принёс экзамен. Оценку не объявили, но коробку он унёс под мышкой, как уносят зачётную ведомость.

— И как я сдал?

— Судя по тому, что он не сказал «менять целиком» про тебя, положительно.

А после обеда была пересадка, и спор главного узла решился.

Полсекции циркуляционного привезли со склада «Дятла» ещё утром: жёлтая бирка, дырка под крюк, консервационная смазка. Ставили её втроём, Строп на весе, Жила на шве, я на подгонке, и Циркуль стоял рядом всю операцию, не помогая и не мешая, со своим прибором на ремне, застёгнутым на обе кнопки. Старый фланец, тот самый, глухой, отрезали, и я не удержался: посмотрел на срез. Расслоение было там, где я его слышал, ровно на полсекции, слоёное, как старый причальный кранец, и дальше по телу шёл чистый металл, злой и живой.

Я ничего не сказал. Говорить срезом было выразительнее.

Запускали к вечеру. Насос вышел на режим, узел взял давление, и звук у него стал такой, какой положен здоровой гидравлике шестой серии: ровный, с лёгким присвистом на выходе из колена, который уйдёт после приработки. Я слушал и не скрывал этого. А Циркуль расстегнул чехол, размотал датчик и стал мерить. По восьми точкам, как тогда. Молча. Потом смотал, подумал и промерил ещё раз. Тоже по восьми.