Я зло скрипнул зубами. Суки… Сколько же наших здесь останется навсегда? Не жить. А просто навсегда. Их ведь даже не похоронят по-людски.

Однако надо смотреть на вещи адекватно. Всех спасти не получится. И без того впрягся за целый поезд. С этим хоть бы разобраться.

Мы двинулись по широкой лестнице на второй этаж. Когда-то это было пафосное место. Массивные дубовые перила, покрытые темным лаком, тяжелые кованые балясины, на стенах — остатки лепнины. Но сейчас былое величие утопало в тотальном, беспросветном сраче. Не знаю, как китайцы ухитрились загадить все настолько сильно. В любом случае, вышло у них это просто великолепно.

Углы были забиты мусором. Просто валялось кучами всякое дерьмо. На лепных головах ангелов — серая пыль и копоть, на ступенях — корка из замерзшей грязи, которую натащили тысячи солдатских сапог.

Мы прошли один пролёт и я заметил на межэтажной площадке зеркало. Огромное, в тяжелой дубовой раме, оно казалось здесь инородным предметом. Стекло было мутным, местами покрытым изморозью, снизу вверх его перечеркивала глубокая, уродливая трещина.

Я остановился. Стало до ужаса интересно рассмотреть свое новое тело.

Из отражения на меня смотрел чужак. Совсем молодой парень, излишне худой, болезненно бледный после тифа. Тонкое лицо, породистый прямой нос, темные волосы, зализанные назад. Вид — типичный утонченный аристократ, который должен загнуться от первого же пинка судьбы или упасть в обморок от грубого слова.

А вот взгляд был моим. Тяжелый, холодный, пронзительный. Я оскалился зеркалу, подмигнул, затем поспешил догнать лейтенанта.

Мы прошли еще один пролёт и уперлись в массивные двери с охраной. У входа застыли двое часовых с винтовками. Губы синие, носы красные — замерзли на сквозняке, бедолаги.

Лейтенант что-то отрывисто пролаял им на своем. Нас пропустили внутрь. Солдаты, что сопровождали проверяющего, остались ждать за дверью.

Мы вошли в тамбур. Небольшое помещение. Дальше — еще одна дверь.

Лейтенант внезапно остановился. Он начал старательно, с остервенением оттирать подошвы своих сапог о расстеленный перед входом ковровый половик. Закончил, требовательно посмотрел на меня. Посыл был ясен без слов.

Я едва заметно усмехнулся. Демонстративно, с издевательской ленцой, пару раз шаркнул подошвами своих хромовых сапог по ворсу. Офицер нахмурился, зыркнул на меня недовольно, но промолчал. Толкнул дверь, двинулся вперед.

Я переступил порог вслед за ним и слегка прибалдел. Мир сразу изменился. Здесь не было ни собачьего мороза, ни уличной грязи, ни стонов беженцев. Широкий, по-настоящему царский коридор был обставлен мебелью, конфискованной у российской администрации КВЖД. Изящные банкетки, обитые зеленым бархатом, столики на гнутых ножках, фикусы в кадках.

У самой дальней двери, ведущей в кабинет полковника Ли, замерла пара гвардейцев. Даже они выглядели презентабельно. Не то, что солдаты на улице.

Форма из качественного сукна подогнана идеально. Ремни перекрещиваются на груди, сапоги — идеально чистые. У каждого на поясе висела тяжелая деревянная кобура — приклад с немецким «Маузером». Элита, мать их так.

Мой провожатый вдруг откровенно занервничал. Он быстро скинул портупею, положил её на банкетку. Затем, к моему удивлению, вытащил из кармана чистый платок и, согнувшись в три погибели, принялся до блеска натирать свои сапоги.

В голове мелькнула дурная мысль — не подсунуть ли ему свои? Но я, естественно, порывы своей души сдержал и глумится над китайчонком не стал. Его и так плющит со страшной силой, бедолагу. Он, похоже, боится этого Ли просто до трясучки.

Лейтенант закончил с обувью, огладил форму, нервно проверил каждую складку. Туго перетянул ремень, выравнивая пряжку точно по центру живота.

Только после этого подошел к дверям и коротко переговорил с одним из гвардейцев. Тот, сохранив на лице надменное каменное выражение, осторожно постучал в дубовую створку. Звук был определенный, ритмичный — явно кодовый. Дверь приоткрылась.

— Ждать! — бросил мне через плечо лейтенант.

Он внезапно стал очень бледным. Глубоко вздохнул, будто перед прыжком в ледяную воду, и стремительно перешагнул порог. Дверь захлопнулась.

Я остался в коридоре один. Охранники нагло рассматривали меня с легкими, ехидными улыбочками на узкоглазых рожах. Их явно веселил мой внешний вид. Молодой русский в слишком большой для него шубе. Очередной проситель, которого сейчас выкинут за шкирку.

Я в ответ уставился на того, что слева. Не мигая. Как удав на кролика. Через десять секунд китаец перестал улыбаться. Через двадцать — отвел глаза и нервно переступил с ноги на ногу. То-то же.

Время тянулось как патока — медленно и мучительно долго. Наконец дверь открылась. На пороге появился лейтенант. Лицо у него было напряженным. Он сделал мне жест рукой — заходи.

Я шагнул внутрь.

Кабинет впечатлял. Высокие потолки, тяжелые бархатные шторы. За массивным резным столом, на котором идеальными, маниакально ровными рядами лежали картонные папки, сидел полковник Ли.

Сухой, поджарый, в безупречно отглаженном френче цвета хаки. Его лицо напоминало маску. Он смотрел на меня с прищуром. Изучал, сволочь. Взвешивал мою стоимость.

Я не стал ждать, пока предложат сесть. По-хозяйски, не торопясь подошел к столу, отодвинул тяжелый стул с высокой спинкой и опустился на него. Расстегнул шубу, закинул ногу на ногу, сцепил пальцы в замок на колене.

Молчание затягивалось. Это была игра в гляделки. Кто первым отведет глаза — тот проиграл позицию. Я не отвел.

— Вы слишком уверенны в своих силах, молодой человек, — тихо, очень чисто произнес Ли по-английски. — Мой лейтенант говорит, вы хотите купить эшелон. Но все эшелоны должны проходить проверку и ваша показала, что в вагонах есть больные. То есть, карантин неизбежен. А вы хотите, чтоб мы нарушили правила.

Я посмотрел на полковника прямо, тяжело, с легкой скукой в глазах.

— Оставьте эти сказки для своих солдат, — Говорил тоже на английском. Вот и пригодился буржуйский язык. — Мы оба прекрасно знаем, что в моем эшелоне нет тифа. Но я пришел сюда не просить, как вы подумали. Я пришел поделиться с вами ценной информацией. От которой зависит, что именно вы будете делать завтра. Пить чай в этом комфортном кабинете или же объясняться перед генералом Чжу Цинланем в расстрельном подвале.

Ли замер. Тонкие, как нити, усы над его верхней губой едва заметно дрогнули. Упоминание имени Главноначальствующего КВЖД сработало как заклинание.

— Вы смелы, — процедил полковник, чуть подавшись вперед. — Но генерал Чжу далеко, в Харбине. И прямо сейчас мы не можем проверить достоверность ваших слов. А мои солдаты — здесь. За дверью.

— Генерал Чжу всегда рядом, когда задеты его личные финансовые интересы, — я тоже подался вперед, сокращая дистанцию.

Внезапно кожей ощутил чужое, крайне пристальное внимание. Так себя чувствует человек, на которого смотрят через оптический прицел. Слишком знакомое ощущение. Липкий холодок прошел по спине точно между лопаток.

Я бросил быстрый взгляд в сторону. За бархатной портьерой в углу кабинета угадывался силуэт. Скрытая охрана. Меня держат на мушке. Понятно.

— Послушайте, господин Ли, — продолжил, не меняя тона. — В этом составе едут ценные специалисты со своими семьями. Инженеры, врачи, техники. Люди, которых генерал Чжу ждет в Харбине для своего личного проекта. Очень надеюсь, что вы, как умный человек, не будете спрашивать о сути данного проекта. Информация, само собой, секретная. Если сейчас не пропустите нас, если решите кого-то ссадить, я лично позабочусь о том, чтобы Чжу Цинлань узнал — комендант станции "Маньчжурия' уничтожил его будущую прибыль, просто потому, что у него выдалось плохое утро.

Я блефовал по-черному. Нагло. Нахраписто. Шел ва-банк с пустой парой на руках.

Полковник задумался. В нем началась нешуточная, борьба. Проверить мои слова о генерале Чжу он никак не может. А вдруг это правда? В «бизнесе» эпохи милитаристов, как и в девяностые, животный страх перед вышестоящим боссом всегда перевешивал любые правила.