— Но у нас хлеб закончился! — выкрикнули из толпы.

— Уголь на исходе, мерзнем!

— А сколько ждать? С нас опять будут собирать плату?

Я поднял руки в успокаивающем жесте.

— Все вопросы позже. Вашим пропитанием, обогревом и крышей над головой я как раз сейчас и намерен озаботиться. Возвращайтесь по местам. Посторонним двери не открывать. Тех, кто уже ушел — обратно не впускать. Они сделали свой выбор. Это понятно?

Никто не скандалил и не возмущался. Народ, тихо переговариваясь, потянулся по вагонам.

Я оглянулся назад, посмотрел на тех, кто был в моей теплушке. Эти всем составом спокойно уселись на места и приготовились ждать.

Выискал взглядом одного человека, который меня сейчас интересовал более прочих. Махнул рукой подзывая.

Старуха Арина. Нянька Никиты Щербатова. Назрела парочка вопросов, которые хотелось ей задать.

Бабуля испуганно оглянулась по сторонам. Наверное, надеялась, что жест предназначался не ей. Но потом, поняв, что я жду, медленно двинулась вперед.

Я спрыгнул на утоптанный до асфальтовой прочности снег. Старуха сползла вслед за мной.

Мы отошли на пару шагов от открытой двери, чтобы лишние уши не слышали нашей беседы. Тимофей остался у вагона. Бдительно пас периметр.

— Арина, — начал я, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Пока мы ехали, я тут на досуге пораскинул мозгами. И дебет с кредитом у меня в твоей истории не сходится.

Старуха непонимающе заморгала, втянув голову в плечи. Слов таких она не знала, но тон мой уловила безошибочно.

— Матушка Никиты вряд ли была глупой кисейной барышней, — продолжил я, глядя ей прямо в выцветшие глаза. — Отправить единственного наследника колоссальной империи в такую мясорубку, с одной только нянькой, да без копейки денег? Не поверю. Ни один нормальный родитель так не сделает. Дорога дальняя, кругом война, разруха. Для выживания нужны средства. А чтобы в Париже граф Строганов признал в оборванце внука своей родной сестры — требуются железобетонные доказательства. Документ. Так что давай начистоту. Где драгоценности и где письмо?

Бабуля отшатнулась, прижала руки к груди. Глаза забегали как у пойманной воровки.

— Помилуй, батюшка-князь! Какие деньги? В чем были, в том и бежали! Голые-босые! Крест истинный…

— Арина, — я шагнул к ней вплотную. Взгляд у меня стал ледяным. — Я вас от чумного барака спас? Спас. Пайком обеспечил? Обеспечил. Но если сейчас продолжишь держать меня за идиота, я решу, что ты лжешь во всем. А с лжецами нам не по пути. Позову Тимофея, он вытряхнет твои лохмотья, найдет спрятанное. Спрашиваю в последний раз: где активы?

Старуха сжалась, будто от удара. Губы затряслись. Поняла, что со мной эти крестьянские причитания не работают, и на жалость давить бесполезно.

— Не губите, ваша светлость… — зашептала она срывающимся голосом, пугливо оглядываясь на соседние вагоны. — Ваша правда. Дала матушка… Дала. Диадему бриллиантовую, тяжелую. И вещиц золотых фамильных немного. Я их в исподнее зашила, на себе ношу, не снимая, уж всё тело в кровь истерла. Пару колец еще в Чите продала, тем и кормились два года. Остальное берегу пуще глаза. Это же Никитушкино наследство.

— А документы? — надавил я.

— И письмо есть, — она истово закивала. — За сургучной печатью матушкиной. Чтоб, значит, Сергей Александрович точно признал кровиночку, коли доберемся.

Я удовлетворенно кивнул. Бинго. Инвестиционный пакет оказался с полным набором сопроводительных документов и солидной страховкой.

— Молодец, Арина. Грамотно сделала, что спрятала, — я сменил гнев на милость. — А теперь слушай мой приказ. Для всех остальных в этом поезде — вы всё те же нищие беженцы. Никому, слышишь, вообще никому ни слова ни про письмо, ни про бриллианты. Узнают— зарежут ночью из-за одного камушка, и меня не спросят. А письмо вместе с мальчишкой заберут. Веди себя так же, как и раньше. Если что-то понадобится купить из еды или одежды — идешь прямо ко мне. Сама ничего не продавай, местные тебя вмиг облапошат и сдадут бандитам. Поняла?

— Поняла, батюшка-князь, как не понять…— старуха судорожно перекрестилась.

— Вот и славно. Ступай в вагон. И глаз с пацана не спускай.

Нянька торопливо засеменила к вагону. Вахмистр помог ей забраться внутрь и сразу подошел ко мне.

— Ну что, Тимофей, как думаешь, где здесь начальство обитает? Нам нужно Управление дороги.

Я повернулся к вокзалу, принялся внимательно изучать величественное здание. Центральный вход, стеклянные двери, швейцары.

— Идем, — коротко приказал казаку.

Мы двинулись по перрону, прокладывая путь сквозь толпу. Моя роскошная шуба и хромовые сапоги в сочетании со зверской физиономией Тимофея работали круче любого пропуска.

Перед нами расступались вообще все.

Местные оборванцы смотрели с интересом. Видели перед собой потенциальную наживу, но соваться не рисковали. Беженцы провожали долгими взглядами. Китайские грузчики шарахались от греха подальше.

Внутри вокзала было теплее, но суеты еще больше. Миновали зал ожидания первого класса — там, за стеклом, сидели господа во фраках и дамы в мехах, попивая кофе. Жизнь продолжалась, несмотря на рухнувшую империю. У кого есть деньги — у тех всё в порядке. И я собирался сделать так, чтобы мы тоже оказались в их числе.

Подошел к доске с указателями. Иероглифы дублировались старой русской орфографией с «ятями».

Дежурный по станции, комендант…

То, что нужно.

Мы поднялись на второй этаж.

Здесь все выглядело так же солидно, как и снаружи. Длинный коридор с ковровой дорожкой, которая поглощала звук шагов. Массивные дубовые двери с медными табличками. Ноздри щекотал ярко выраженный запах мастики и дорогого курева. Администрация КВЖД явно чувствует себя неплохо.

У нужной двери замер китайский солдат с винтовкой. Увидев нас, он лениво перегородил дорогу штыком.

— Бу кэи! Нельзя! Сюда нельзя! Твоя ходить нельзя!— гаркнул он.

Тимофей угрожающе шагнул вперед, надвигаясь на солдата. Рядом с вахмистром китаец смотрелся особенно жалко. Он испуганно таращил глаза на Тимоху, нервно сглатывал, но винтовку не опускал.

Я положил руку на плечо казаку.

— Спокойно. Без агрессии, друг мой.

Залез во внутренний карман, достал бланк, полученный от полковника Ли. Развернул, ткнул прямо в лицо часовому.

— Приказ Главноначальствующего Чжу Цинланя, — произнес медленно, многозначительно.– Я должен встретиться с начальством вашей богадельни.

Мысленно усмехнулся и передал привет китайскому генералу. Этот тип даже не знает, как грамотно можно пользоваться его именем. Если понимать, насколько азиаты непоколебимо придерживаются четкой иерархии, царящий в их обществе.

— Литерный эшелон. Мне нужен начальник станции. Живо, — добавил на всякий случай, если китаец не понял меня с первого раза.

Солдат, увидев печати, побледнел. В Маньчжурии имя Чжу Цинланя открывает любые двери. А тех, кто эти двери пытается заблокировать, расстреливают у ближайшей стенки.

Китаец моментально взял на караул, сам распахнул перед нами массивную створку.

— Вот и чудно… — тихо высказался я себе под нос, переступая порог.

Мы вошли в просторный кабинет.

Огромный стол красного дерева. Карта железной дороги во всю стену. За столом — уставший, седой мужчина в форменном кителе чиновника КВЖД с посеребренными пуговицами. У него были красные от недосыпа глаза и землистое лицо трудоголика, который живет на работе.

Рядом, в глубоком кожаном кресле, развалился молодой китайский офицер в щегольской форме. Он курил сигарету через длинный мундштук и листал какую-то газету.

Классическое двоевластие. Русский тянет лямку, пашет, решает все вопросы бытового и технического плана. Китаец — просто контролирует. Неплохо пристроились, сволочи.

— Слушаю вас, — седой чиновник поднял взгляд, устало посмотрел на нас с Тимохой. — Вы по какому вопросу? Благотворительный комитет на первом этаже. И учтите, талоны на питание мы не выдаем. Билетов на Владивосток тоже нет.