— Вы правы, князь, в Харбине фамилии стоят дешевле, чем фунт сои, если к ним не прилагается… — еврей пристально, с прищуром посмотрел мне в глаза, — Понимание момента. Пройдемте в мой скромный кабинет. Думаю, вам есть что мне сказать.

Мы прошли через узкую дверь, скрытую за тяжелой портьерой из бордового бархата. Оказались в помещении, которое выполняло роль кабинета.

У стены стоял приземистый книжный шкаф, набитый томами в кожаных переплетах. В центре располагалась зона для бесед. Два тяжелых резных кресла с высокими спинками, обтянутые дорогой кожей цвета спелой вишни. Между ними — изящный чайный столик на гнутых ножках, инкрустированный перламутром. Напротив — примостился глубокий диван с россыпью подушек.

Еврей вежливым жестом указал в сторону кресел. Мы с Тимофеем не менее вежливо приняли приглашение.

Вахмистр опустился в антикварную мебель с опаской, будто боялся раздавить ее своей массой. Замер, положив ладони на коленях. Как послушный ученик. Казак явно чувствовал себя в подобной обстановке неловко.

Я занял второе кресло.

Сам Соломон скромненько, почти по-сиротски, примостился на краю дивана. Его глаза внимательно изучали мое лицо. Ростовщик напоминал филина, наблюдающего за опасной, но крайне любопытной добычей.

— Итак, Павел Александрович, — мягко начал он. — Вы вошли в мой дом, напугали мою осторожность и намереваетесь сделать нескромное предложение, от которого веет либо огромными деньгами, либо глубокой могилой. Давайте поговорим откровенно… — Соломон посмотрел на Тимофея, усмехнулся, — Ваш спутник, кажется, умеет хранить секреты. Мы не будем его стесняться. Шо именно вы хотите устроить в этом городе, где всё уже давно поделено? Видите ли, молодой человек, Соломон слишком стар. Он встречал в своей жизни много всякого. У Соломона хорошее чутье. Особенно на лишнюю голову боль.

Я мысленно поаплодировал Блауну. Еще ничего не озвучено, а он уже всё понял.

— Восхищен вашей прозорливостью, Соломон Маркович. Вы опасаетесь возможных проблем, — я чуть наклонился вперёд. — Боитесь, что ваши покровители узнают лишнюю информацию. Например, о делах, которые вы ведете с тем, кто в этом городе новичок. Тем не менее, предлагаю подумать о сотрудничестве со мной.

— Господин Арсеньев, зачем вы говорите такие опасные вещи маленькому человеку? — Блаун состроил несчастное лицо. — Я — рыбешка, которая просто хочет дожить до субботы в этом океане, когда вокруг много акул. Акулы, они ведь не любят, если карась вдруг начинает думать, что он — хищник.

Я усмехнулся.

— По-моему, Соломон Маркович, вы — очень редкий вид карася, который отлично чувствует себя именно в мутной воде. И акулы вас не трогают только потому, что вы знаете, где и с кем надо вести дела. Но видите ли в чем дело… — я сделал паузу, многозначительно посмотрел на еврея. — В этом водоеме появился новый хищник. И он не собирается прятаться в норе.

Тимофей тихонько кашлянул. Он смотрел то на меня, то на Соломона, и, судя по смущённому выражению лица, совершенно не понимал, о чем вообще идет речь.

Вахмистр — прямой, как ровная колея. Для него все эти иносказательные разговоры — темный лес. Рыбы, горы, океаны. Ни черта не понятно.

Блаун несколько секунд изучал меня. Молча. Переваривал столь смелое заявление. Оценивал, можно ли всерьез считать молодого князя, только что прибывшего в Харбин, сильной фигурой на шахматной доске.

— Вы так уверенно говорите, будто у вас под шубой пулемет, — наконец, произнес он задумчиво. — Пожалуй, соглашусь, дорогой князь. Есть в вас что-то… хм… особенное. Смотрю — сидит передо мной молодой человек, едва ли старше моей дочери. А в следующую секунду — будто и не он вовсе. Ну хорошо… Вы правы. Мне известно, как все устроено в этом городе.

Соломон снова помолчал, перебирая пальцами звенья цепочки своих часов. Потом спросил:

— И чего вы хотите поиметь от меня? Кроме информации? Дело же не только в ней.

— Ничего, что сделало бы вам убыток, Соломон Маркович, — я улыбнулся самой добродушной улыбкой. — Вашу дружбу хочу поиметь. Настоящую. А не ту, что вы демонстрируете чиновникам и местным бандитам. Ну и помощь. Мне бы едой да углем закупиться на пару сотен человек. Так, чтобы продавцу не пришло в голову обмануть или продать товар низкого качества. Или, к примеру, подстроить несчастный случай. Когда на выходе я упаду, несколько раз ударюсь о ножик, а потом еще случайно словлю какой-нибудь частью своего тела пулю. Есть ощущение, здесь они летают, словно мухи жарким летом. Не хотелось бы, чтоб с улиц этого города потом пришлось смывать кровь. Заметьте, не мою. Ну и конечно, нужно понимание, кто на самом деле заправляет в Харбине.

Ростовщик еле заметно нахмурился, услышав последнюю фразу. Он сунул руку в карман жилета, надетого поверх темной сорочки, вытащил носовой платок. Промокнул лоб.

— Вы хотите хороший товар и честного продавца? Хорошо. Соломон может вам помочь. Но насчёт остального… Кто главный в этом городе… Вы же понимаете, Павел Александрович, я не могу вам ответить прямо. Такой ответ может стать билетом в один конец. И вовсе не в Баден-Баден, а к моему многоуважаемому папеньке. Да храни Господь его усопшую душу… Вот вы, к примеру, знаете, почему на дверях такие крепкие засовы?

Блаун сделал паузу. Посмотрел сначала на меня, потом на Тимоху.

— Вы таки думаете, здесь остался один «хозяин»? Я вас умоляю, — еврей горько усмехнулся. — Вы ведь слышали, шо в сентябре пекинское правительство сделало нам ручкой и лишило русских почти всех прав? Старая власть тает быстрее, чем снег в апреле. Суды и полиция — они больше не наши. А новая китайская власть, все эти генералы и милитаристы, насквозь продажные. Город нынче полон такого…

Соломон пожевал губами, подбирая слово поприличнее. Не подобрал.

— Такого, шо стыдно сказать вслух. В Харбине сейчас дикий капитализм и право сильного. Весь город — это четыре голодные пасти, которые рвут его на куски. Шоб они подавились.

Этот расклад был мне знаком до боли. Пока что Харбин 1920-го года один в один напоминает Москву начала девяностых. Крах старой системы, продажные менты и кровавый передел сфер влияния.

— И кто эти четверо? — спокойно спросил я.

— Во-первых, мы имеем хунхузов, — начал загибать пальцы Соломон. — И шоб вы себе не думали, князь, это не простые крестьяне с вилами, а настоящие армейские структуры, картели! У них строжайшая иерархия. Главари «да-го» имеют свою разведку и уши везде, вплоть до полиции. Они делают разбой, грабят поезда. Но их самый сладкий гешефт нынче — это люди. Воруют богатых коммерсантов и их детей за такие выкупы, шо можно сойти с ума. Действуют в сговоре с русской прислугой или наводчиками. А если им не платят, они присылают скорбящим родственникам отрезанные уши. Вы хотите видеть чьи-то уши? У меня вот совершенно нет такого желания. Я свои-то не сильно люблю рассматривать. Даже когда они на месте. С хунхузами невозможно договориться, они понимают только язык пулеметов.

— Любопытно…– Я откинулся на спинку кресла, анализируя информацию, которую выдает ростовщик.

— Любопытно⁈ Вы называете это «любопытно»⁈ — Соломон развел руками, словно недоумевая с моей беспечности, — Ну хорошо. Тогда давайте дальше. Китайские Триады, тайные общества. Если хунхузы делают все нахрапом, эти любят тишину. Они связаны с шанхайской «Зеленой бандой». Триады сидят в районе Фуцзядянь. Под ними все опиумокурильни, притоны, игорные дома. Они имеют прибыль с каждого китайского рикши, с каждого чернорабочего. И шо самое скверное, срослись с окружением маньчжурских генералов — не оторвешь. Режут глотки без лишнего шума.

Я задумчиво кивнул. Этнические группировки. Знаем и такое.

— Хорошо, Соломон Маркович. Но речь идет о местных. А наши соотечественники что же, в стороне?

— Ой, я вас умоляю, только не за наших… — Соломон всплеснул руками и горько вздохнул. — Наши — это такой цимес, шо хочется плакать. В Харбин хлынул весь «цвет» из рухнувшей Империи. Сбежали от ЧК. Одесские налетчики, ростовские воры, владивостокская шпана. Но появилось и кое-что похуже. Бывшие офицеры, казаки Колчака и Семенова. Эти нехорошие люди с огромным боевым опытом нынче потеряли не только родину, но и честь.