Выполнив дело, мы вернулись в вагон. Тимофей задвинул тяжелую дверь.

Очкастый посмотрел на меня с каким-то новым, странным выражением, но промолчал.

Поезд дал протяжный гудок. Локомотив лязгнул железом, и состав медленно начал набирать ход. Колеса снова застучали свой ритмичный бит.

Мы прорвались, миновали Хайлар. Осталось немного проехать через заснеженные сопки и равнины. А там уже — Харбин.

Я лег на свое место, закрыл глаза. В голове выстраивался план.

Десять вагонов. Триста четырнадцать человек. Это мой капитал. Моя армия. Моя первая корпорация в новой жизни.

Очень скоро мы окажемся в месте, где делаются огромные состояния. Где пересекаются интересы Японии, Китая и осколков России.

Держись, Харбин. Серега едет.

От Хайлара до Харбина оставалось больше семисот верст. Это мне сообщил Тимоха. Огромное расстояние по меркам паровозной тяги. Эшелон тащился через бескрайние степи, натужно переваливал через отроги Большого Хингана долгих двое суток.

За это время мы останавливались несколько раз. В основном на глухих водокачках, чтобы напоить вечно жаждущий локомотив. К счастью, в этих забытых богом местах, на эшелон больше никто не нападал. Видимо, сказывался тот факт, что в провинциях толпами ошивались военные. Бандитам там уже не разгуляться.

Крупная остановка была только одна.

Цицикар. Огромная узловая станция и столица целой провинции. Место, где базировались серьезные гарнизоны китайских милитаристов.

Когда состав лязгнул буферами у перрона Цицикара, народ в теплушке снова напрягся. В щели было видно, как к нашему эшелону бодрым шагом направляется вооруженный патруль во главе с очередным офицером. Видимо, у них тут своя кормушка, и они намеревались хорошенько потрясти беженцев.

Вообще, конечно, дорога до Харбина напоминала мне бесконечную череду мест, где постоянно надо кому-то что-то дать. Но уже после Маньчжурии обычным людям давать нечего. У них все забрали. То есть, если бы не бумаги полковника Ли, боюсь было бы туго. И большой вопрос, кто опаснее — бандюки, занимающиеся разбоем, или чертовы китайские власти.

— Сидеть тихо, — скомандовал я, кутаясь в шубу. — Тимоха, твой выход. Действуем по старой схеме.

Вахмистр только ухмыльнулся в бороду. Он приоткрыл тяжелую створку и молча сунул китайскому командиру под нос свернутый бланк.

Я наблюдал за этой немой сценой с верхней полки. Магия бюрократии сработала безупречно. Едва офицер в Цицикаре узрел красные квадратные печати комендатуры и литерный статус спецгруза, он даже не стал заглядывать внутрь. Вытянулся, козырнул Тимофею, вернул бумагу и тут же заорал на путейцев, требуя заправить наш состав углем вне всякой очереди.

Пассажиры в вагоне выдохнули так дружно, что пламя в коптилках замигало. Барон Корф посмотрел на меня с нескрываемым благоговением.

Инвестиции работали. «Крыша» функционировала. Мы ехали в столицу КВЖД с комфортом курьеров самого генерала Чжу.

Рассвет третьего дня встретили под стук колес, который постепенно начал менять свой ритм. Из монотонного, гипнотического транса перегонов он перешел в рваный, суетливый перестук стрелок и запасных путей. Паровоз всё чаще давал гудки — уже не тоскливые и протяжные, как в глухой степи, а короткие, требовательные, хриплые. Так сигналят в пробке, когда опаздывают на важную встречу.

Мы въезжали в Харбин.

Я лежал на нарах, глядя на окошко под самым потолком теплушки. Лед на стекле растаял от жара буржуйки и дыхания трех десятков человек. Теперь сквозь окно пробивался не серый, мертвенный, а желтый, плотный, живой свет.

Заворочался на своей лежанке. Перевернулся на бок и… замер. С удивлением понял, что в голове, словно в плотном тумане, плавают обрывки каких-то воспоминаний. Они были не мои. Точно не мои. Похоже на куски знаний прошлого владельца тела.

Это состояние казалось странным и непривычным. Будто я когда-то что-то забыл, а теперь информация упорно пыталась выбраться из глубин подсознания. Видимо, выздоровление, крепкий сон и еда сделали свое дело.

Но самое интересное, хаотичный поток картинок в большей мере касался событий, связанных с разрушением Империи и тем, откуда вообще взялся эшелон, который вез меня в Харбин.

Все началось в Омске, два года назад. Город промерз и задыхался от количества белогвардейцев.

Генерал Арсеньев повсюду, несмотря на опасность, таскал сына за собой. Пытался привить ему качества управленца и закалить характер, который считал слишком мягким. Хотел вырастить достойного наследника, а не бального завсегдатая. Хотя, какие уж тут балы, когда бывшую империю охватила Гражданская война.

Павел не спорил, исполнял отцовские приказы, но внутри у парня все сжималось от страха. Крайне впечатлительный оказался субъект. Я буквально физически ощутил его этот страх.

Типичный «маменькин сынок», который тосковал по дому и теплому камину. Но больше всего Павел боялся огорчить отца. Пасть в его глазах. Поэтому терпел. И армейский быт, и собачий холод, и тревогу близкой смерти.

Иногда в нем даже просыпалась какая-то отчаянная отвага. В такие моменты генерал смотрел на сына с гордостью. Он же не понимал, что пацаном двигает вовсе не боевая удаль, а обычный, животный страх.

Потом началось отступление — Великий Сибирский Ледяной поход. В памяти это событие отозвалось фантомной болью в суставах.

Холод — минус сорок. И смерть. Откровенная, не прикрытая ничем.

Бесконечные бои. Тиф, который выкашивал людей пачками, не считаясь с чинами и сословиями. Замерзшие лошади в кюветах, брошенные орудия, которые стали бесполезным ломом. Вот и вся «великая идея» в сухом остатке.

Затем была Чита. Короткая передышка, ставшая ловушкой.

В октябре двадцатого года город пал под ударами красных. Генерал Арсеньев быстро организовал эвакуацию беженцев. Павел до последнего был уверен, что останется в Чите и примет свой последний бой плечом к плечу с отцом. Хотел совершить красивый, героический жест. Но князь распорядился иначе. Приказал сыну уезжать с эшелоном.

Эшелон, кстати, именно генерал выбил у КВЖД. Буквально выгрыз его.

Впервые в жизни Павел посмел возразить отцу. Он не хотел бросать князя одного. Но… Отец был непреклонен.

Расставание вышло коротким, тяжелым — без слез, по-мужски. С осознанием — это конец. Эшелон рванул к китайской границе под аккомпанемент взрывов. Увозил тех, кто успел запрыгнуть на подножки.

Чувства и воспоминания молодого князька накатили так ярко и мощно, что у меня в горле встал ком. Ощущение потери, печаль и тоска. Чувства были явно не мои, но пробрало до печенок.

Я резко отодвинул всю эту душевно-эмоциональную муть обратно в закрома подсознания. Очень неподходящий момент, чтоб рефлексировать. Да еще по поводу событий, которые ко мне вообще не имеют отношения. Генерал Арсеньев, конечно, может и неплохой человек, однако для меня он — посторонний, чужой.

А вот факты про поезд… Это интересно…

Еще раз прокрутил в голове всё, что узнал о нашем эшелоне. Данная информация в корне меняет дело. Мы находимся в кадровом составе КВЖД. Он — имущество железной дороги.

В Харбине КВЖД — закон, власть и самые большие деньги. Получается, поезд по праву принадлежит ведомству, но фактически он находится в наших руках.

В текущем раскладе это не просто вагоны, это козырь. С таким аргументом в кармане разговаривать с местными будет гораздо проще.

Вагон дернулся в последний раз, скрипнули буфера, и мы окончательно встали. Снаружи накатил гул. Многоголосый, разноязычный.

— Прибыли, ваше сиятельство, — сообщил Тимофей, отрываясь от щели в двери. В его голосе смешались облегчение и тревога. — Харбин-город. Вокзал тут… Матерь Божья, ну и столпотворение.

В теплушке мгновенно началась суета. Люди повскакивали со своих мест, будто в вагоне приключился пожар. Зашуршали узлы, заскрипели крышки чемоданов.

Генеральша Корф лихорадочно поправляла прическу, глядя в маленькое зеркальце. Сам барон старательно чистил засаленную шинель. Очкастый натянул драповое пальто и теперь то застегивал его, то расстёгивал.