На голове у него была маленькая шапочке с шишечкой.

Позади, почтительно соблюдая дистанцию, следовал приказчик.

Хозяин склада сначала отнесся к нам настороженно. Однако, стоило ему увидеть записку от Соломона, заметно расслабился. Его лицо приобрело выражение искреннего интереса.

— Прошу, господа, — он сделал приглашающий жест в сторону дощатой перегородки. — Проходите в мой кабинет. Буду рад угостить вас чаем.

Этот китаец отлично говорил по русски. Я вообще заметил странную закономерность. Местные четко делятся на две половины. Первые — наш язык коверкают так, что мама не горюй. Вторые — шпарят как на родном. Среднего не дано.

Мы прошли в кабинет. Обстановка здесь была спартанской. Грубый стол, пара тяжелых табуретов и старые, отполированные до блеска счеты. Но при этом — исключительная чистота. Даже удивительно.

Я вытащил определённую сумму денег. Не всю. Для затравочки.

Когда перед Ван Ли, а это был именно он, появился столбик серебряных даянов, его глаза загорелись восторженным азартом.

Он понял мой жест. Я не стал спрашивать цену, а сразу продемонстрировал свои возможности. Теперь дело за самим китайцем, если он хочет заработать больше.

Ван Ли едва заметно кивнул, подтверждая, что понял серьезность намерений. Язык денег работает безупречно. Махнул рукой приказчику. Тот, действуя быстро и без суеты, накрыл на стол.

Несмотря на скромность обстановки, чайная церемония была проведена безупречно. На подносе появились тонкие фарфоровые чашки и темный, глиняный чайник — явно старинный. По комнате поплыл приятный аромат.

Ван Ли разлил чай по чашкам.

— Господин Соломон — наш давний деловой партнер, — произнес он, когда мы сделали по первому глотку, — Раз порекомендовал вас, значит, вопрос серьезный. Чем могу быть полезен?

Я пригубил напиток. Он оказался великолепным — плотным, с долгим послевкусием. Только после этого ответил.

— Мне нужно продовольствие. Овсянка, рисовая мука, чумиза. Мясо. Много всего. Это лишь малая часть.

— Хороший заказ, — Ван Ли, довольно щурясь, кивнул. Его пухлые щёки разрумянились как спелые яблоки.

Приказчик замер рядом. Фиксировал каждое произнесённое мною наименование на дощечку.

Хозяин склада на минуту задумался. Потом осторожно поставил чашку на поднос.

— Идёмте, господа, — он указал на выход из кабинета.

Мы дружно двинули обратно на склад.

Приказчик с табличкой в руках семенил чуть позади.

Стоило нам подойти к стеллажам, как управленец мгновенно преобразился. Из подобострастного слуги вновь превратился в лютого, но профессионального «дирижёра». Принялся раздавать команды, четко указывая, что именно брать, откуда и куда грузить.

— Десять мешков чумизы, — диктовал я, прохаживаясь вдоль рядов с провиантом. Тимофей, как верная тень, следовал за мной. — Пять мешков риса. Вон те свиные туши, мороженые. Да, три штуки. Чай — два ящика. Соль, сахар, мука…

При этом я торговался с Ван Ли за каждое наименование. Жестко, хладнокровно, сбивая цену за объем.

Хозяин склада цокал языком, хватался за голову, делал вид, что вот-вот пойдет по миру. Но в итоге исправно подтверждал приказчику количество товара и выгодную обоим цену.

— И уголь, — добавил я в конце. — Много угля.

Не собираюсь зависеть от подачек железнодорожного начальства. Пошли они к черту. Подумал немного и уточнил.

— Три подводы угля. Антрацит.

Ван Ли выделил нам пять вместительных конных саней с возницами. Тимофей лично проверял каждый мешок, который грузили китайцы, чтобы не подсунули гниль или труху. Вахмистр ворчал, пробовал зерно на зуб, нюхал мороженое мясо, но в целом остался доволен.

— Знатно закупились, ваше сиятельство, — одобрительно крякнул он, когда мы тронулись в обратный путь. — Теперь можно жить. С таким припасом нам сам черт не брат.

— Это только начало, Тимоха. — Усмехнулся я, — Всего лишь топливо, чтобы двигатель нашего локомотива не заглох.

Когда мы добрались до сортировочной станции на Восьмой ветке, уже начинало смеркаться. Харбин погружался в морозную, сизую дымку.

Место, которое нам выделил седой чиновник, оказалось именно таким, как я просил — глухим и неприветливым. Пожалуй, даже слишком.

Наш эшелон загнали в самый конец длинного тупика, зажатого между двумя высокими кирпичными пакгаузами. С одной стороны — глухая стена, с другой — ржавые запасные пути, заставленные брошенными платформами.

Возле вагонов было неспокойно. Люди топтались на снегу, кутаясь в шинели, пальто или просто в лохмотья. У кого, что осталось. Некоторые пытались разводить костер из мусора, которого вокруг было предостаточно.

Стоило нашему каравану показаться из-за складов, как толпа замерла. Несколько десятков голодных глаз уставились на сани, груженные едой. В воздухе повисло тяжелое, животное напряжение.

Я окинул взглядом всех присутствующих. Попытался сообразить, сколько еще народу сейчас сидит в вагонах. По всему выходило — немало. Похоже, в моем «акционерном обществе» гораздо больше людей, чем рассчитывал.

От толпы отделился Петр Селиванов. Тяжело ступая по снегу, двинулся навстречу нам с Тимохой. Следом за ним топали сыновья. Каждый из пацанов держал в руке тяжелый, железный прут.

Любопытно.

— Слава Богу, вернулись, Павел Саныч, — выдохнул приказчик. Вид у него был хмурый, расстроенный. — А мы уж тут места себе не находим.

— Что стряслось, Петр? Докладывай.

Селиванов обернулся через плечо, посмотрел на волнующуюся возле вагона толпу. Шагнул ближе ко мне, понизил голос:

— Народ ропщет. Холодно, есть охота. Уголь, что китайцы дали, на исходе, печки еле теплятся. А здешние вроде обещались, но пока ничего не прислали. И тут вот ещё что… Ваше сиятельство, помните господина этого… В очках. Матвея Семёновича Приходько.

— Слушай, но вот очкастого помню. А что он — Матвей Семёнович, впервые слышу. Не озадачивался его именем. Ну да бог с ним. Давай ближе к делу.

— Ага… — кивнул Селиванов, — Так вот… Пока вас не было, он взялся смуту наводить. Ходил по вагонам, людям нашептывал всякую ересь. Мол, князь сбежал, а нас тут на верную смерть бросил.

— Гнида. — Коротко констатировал я. Чем заслужил осуждающий взгляд от Тимофея.

Не то, чтоб вахмистр был не согласен с моей оценкой моральных качеств очкастого. Тут сложно выбрать другие эпитеты. Просто Тимохе не нравилось, как теперь выражается «его сиятельство». Я уже не раз замечал этот недовольный взгляд. Казаку очень уж хотелось сохранить род Арсеньевых в первозданном виде. Князья все же, а не уличные босяки.

— Ну да, — согласился Селиванов. Тяжело вздохнул и продолжил, — Я ему пообещал, извиняюсь, физиономию расквасить, если не замолкнет. А этот… — Петр замялся, подбирая приличные слова, — Этот господин к теплушке нашей пришел, где бабка Арина с мальцом сидят. И начал народ раскачивать. Мол, старуха простушкой только притворяется. Барыня ей точно золотишко да побрякушки на дорогу сунула. «Тряхнуть надо старую!» — орал. «Она на золоте сидит, а мы тут с голоду пухнем!». А люди что? Им лишь бы повод был. Полезли к нашему вагону. Глаза дурные, того гляди растерзают старуху вместе с мальцом. Приходько, значится, впереди всех. Я ему раз сказал — остынь. Два сказал. А он на меня с кулаками, мол, я княжеский прихвостень. Пришлось, уж простите, в зубы дать. Да парни мои прутьями особо ретивых по хребту огрели, чтоб в себя пришли. Бучу мы подавили. А Приходько я за шкирку взял и выкинул. Сказал, сунешься обратно — убью.

Селиванов тяжело вздохнул, виновато опустил голову.

— Вы уж простите, ваше сиятельство. Знаю, не по чину мне такие решения принимать. Вашего слова ждать надобно было. Но больно народец наш разошелся. Виноват. Накажете — приму.

Я слушал Селиванова со спокойным выражением лица. Хотя внутри играл торжественный марш.

Очкастая гнида решила покуситься на мой главный инвестиционный актив. На наследника Строгановых. Если бы толпа добралась до бабки, точно нашли бы золото. А потом перегрызли бы друг другу глотки при дележке. Селиванов не просто подавил бунт. Он спас мою корпорацию от краха в первый же день ее существования. Этот мужик прошел проверку на преданность и адекватность с отличием. Он защитил актив.