— Да я… да она… Павел Саныч! — Тимофей тяжело, шумно задышал, краснея еще гуще. — Видали, какие глаза? Чисто агаты драгоценные! А голос… Как ручеек по камешкам журчит. И стать королевская! Да я таких сроду не видывал…

Я посмотрел на казака. Хотел озвучить ему пару ласковых, но… Не стал. В конце концов, если бы не он, мне было бы в разы тяжелее. Поговорю, когда вернёмся в эшелон. Тихо, спокойно, без нервов.

Хотя кое-что все же сказал.

— Ты давай-ка сейчас дурь эту в сторону отодвинь. У нас на кону жизни пацанов и возможная недвижимость.

— Какая недвижимость? — Тимофей несколько раз моргнул. Он начал «перегружаться». Снова входил в рабочее состояние.

— Если я всё правильно понял, мы имеем уникальный шанс приобрести себе отличное место для постоянного проживания. Так что, Тимофей, давай-ка поторопимся в «Модерн». Пока Соломон Маркович и купец Хлынов ничего без нас не решили.

От конторы старого лиса Соломона до «Модерна» — рукой подать. Мы с Тимофеем отправились туда пешком.

Вахмистр шагал рядом, тяжело впечатывая сапоги в утоптанный снег. Очарование Рахиль, которое вскружило ему голову, уже сошло на нет. То ли свежий морозный воздух повлиял, то ли отсутствие предмета обожания. Тимоха снова погрузился в мрачное состояние, причиной которого были пропавшие дети.

— Уймись, Тимофей, — негромко сказал я, не сбавляя шага. — От тебя сейчас фонит так, что прохожие шарахаются. Мы не на карательной операции. Пока что.

— Не могу, Павел Саныч, — глухо выдавил из себя пластун. — Аж нутро крутит. Я с мальчишки глаз не должен был спускать. А его из-под носа увели. Ну как так? Дайте только до них добраться, ваше сиятельство. До этих Иродов. Голыми руками на ремни порву.

Я остановился. Схватил Тимофея за рукав шинели, дернул на себя.

— Послушай меня внимательно и запомни на всю оставшуюся жизнь. Эмоции — это роскошь. Гнев делает тебя предсказуемым. Ты сейчас думаешь, как солдат, у которого увели знамя полка. А должен думать, как хирург, которому нужно вырезать опухоль, не задев артерию.

Я заглянул в его потемневшие глаза.

— Их украли не для того, чтобы убить. Их украли, потому что думают, что у Никиты есть золото. Это коммерция, Тимоха. Грязная коммерция. И решать вопрос мы будем с холодной головой. Понял меня?

— Понял, Павел Саныч, — Тимофей смущенно отвел взгляд. — Виноват. Сорвался.

— Вот и держи себя в руках. Сначала нам нужно оружие. А потом устроим тем, кто забрал детей, такой судный день, что они сами будут умолять о смерти. Шагай.

Мы свернули за угол, прошли немного вперед. Наконец, перед нами во всем своем имперском, напыщенном великолепии выросла гостиница «Модерн».

Трехэтажное монументальное здание, выкрашенное в светлые тона, с роскошными эркерами, огромными окнами и куполами на крыше.

На входе скучал швейцар в роскошной ливрее с золотыми позументами.

Окинув нас пристальным взглядом, он попытался было преградить дорогу Тимофею. Вид огромного, мрачного вахмистра в грубой шинели совершенно не вписывался в интерьер фешенебельного заведения. Но я, не задерживаясь на входе, молча сунул швейцару в руку тяжелую серебряную монету.

Пальцы в белой перчатке ловко, с профессиональной грацией забрали даян, и тяжелые стеклянные двери перед нами мгновенно распахнулись. Швейцар почтительно поклонился. Деньги любят все и везде, но в этом городе их просто обожают.

Внутри царила дурманящая атмосфера сытого, дорогого декаданса. Огромные хрустальные люстры заливали холл мягким, теплым светом, который играл бликами на начищенных до зеркального блеска мраморных полах. В углах раскинули широкие листья экзотические пальмы в кадках. Со стороны ресторана доносились приглушенные, ритмичные звуки джаз-бэнда. Музыканты играли что-то модное, тягуче-американское.

В воздухе густо пахло сигарами, выдержанным коньяком, свежемолотым кофе и дорогими, женскими духами.

Мы сдали верхнюю одежду в гардероб. Я бегло окинул взглядом свое отражение в зеркале. Костюм, выданный Шаховской, выглядел уже сильно «уставшим». Надо приобрести себе пару комплектов. А то как-то несолидно.

Я двинулся вперед. Тимофей, одернув гимнастерку, топал следом, как телохранитель экстра-класса.

Мы вошли в огромный зал ресторана. Утром здесь было не так многолюдно, как днём или вечером, но публика сидела крайне серьезная.

За столиками, склонив головы, перешептывались японские коммерсанты в европейских костюмах, дымили сигарами русские спекулянты, громко смеялись какие-то иностранные дипломаты.

Соломона Марковича Блауна я заметил сразу. Старый лис выбрал идеальную, стратегически выверенную позицию — небольшой столик в глубокой нише у огромного арочного окна. Отсюда он прекрасно контролировал весь зал и вход, оставаясь при этом в полутени тяжелых бордовых бархатных портьер.

Перед ним стояла одинокая чашка чая, от которой еще поднимался тонкий парок. Сам ростовщик сидел абсолютно неподвижно, сложив сухие пальцы «домиком». Его взгляд, мудрый, оценивающий и невероятно холодный, был прикован к собеседнику.

Напротив Соломона расположился грузный мужчина с одутловатым лицом. Он буквально растекся по венскому стулу. Уныло опущенные плечи, полная тоски физиономия. Похоже, это и есть купец Хлынов.

Если верить той информации, которую озвучила Рахиль, у мужика конкретные проблемы.

Его красное, обрюзгшее лицо лоснилось от холодного пота, несмотря на отлично работающую вентиляцию ресторана. Он нервно комкал в толстых пальцах накрахмаленную белоснежную салфетку, каждую минуту оттягивал воротник сорочки. Пиджак висел тут же, на спинке стула.

Перед Хлыновым стоял пузатый бокал с коньяком, к которому он прикладывался с периодичностью в пять секунд — жадно, мелкими судорожными глотками.

С первого взгляда было ясно — человек пытается «нарезаться» с самого утра. Причём основательно. Надеется, что крепкий алкоголь растворит его чудовищные долги перед японским банком и липкий, парализующий страх перед будущим.

Глупо. Алкашка не решает проблем. Она их только усугубляет.

Естественно, дорогой коньяк Хлынову совершенно не помогал. Он лишь добавлял его лицу нездоровой, предынфарктной багровости. В глазах купца, заплывших и мутных, плескалось отчаяние загнанного зверя, который уже слышит лай собак, но еще надеется, что железный капкан на лапе вдруг раскроется сам собой.

Для Соломона Марковича этот надломленный человек являлся «падающим активом». Старый лис собирался хладнокровно, по капле выжать из него остатки ликвидности.

А вот я, пока шел до «Модерна», понял, для меня Хлынов — лотерейный билет. Фундамент будущей империи. Правда сам купец пока об этом не знает.

Я одернул жилет, поправил воротник рубашки, бросил короткий взгляд на Тимофея, который мгновенно замер в двух шагах позади меня. Затем неспешным, уверенным шагом хозяина жизни направился к нужному столику.

— Соломон Маркович, мое почтение! Надеюсь, у вас найдется место для еще одного скромного созерцателя чужих трагедий?

Ростовщик поднял на меня удивленный взгляд. Уверен, моё появление стало для него полной неожиданностью.

Правда, на смену первой реакции тут же пришла вторая. Легкая досада. Соломон не планировал, что количество участников этой встречи увеличится. Более того, он бы сильно не хотел такого поворота.

Однако, надо отдать должное, старый лис мгновенно взял себя в руки. Его лицо снова обрело ту простоватую бестолковость, которой он так любит вводить собеседников в заблуждение. Вот только на меня это фокус больше не действует. Я раскусил этого еврея еще во время нашей первой встречи.

— Ой-вей, князь… — протянул ростовщик своим фирменным, бархатно-печальным тоном. — Я даже не успел по вам соскучиться со вчерашнего дня. Вы создаете такую суету, будто за вами гонится китайская налоговая полиция, японская жандармерия, или ревнивый муж, которому только что неосторожно наставили рога. Мне казалось, наша очередная встреча приключится нескоро. Или вы просто забыли у меня в лавке сдачу?