ФИНАНСОВАЯ ЛИХОРАДКА И БРОШЕННЫЕ ГРУЗЫ!

На коммерческих рынках царит полная неразбериха. Японская иена неуклонно укрепляет свои позиции, в то время как местный серебряный «даян» лихорадочно скачет в цене, разоряя коммерсантов. Особую тревогу вызывает ситуация на сортировочных станциях и в пакгаузах, где скапливаются тысячи тонн грузов, предназначавшихся для нужд уже несуществующего Белого правительства. Сие колоссальное имущество стремительно становится добычей для стервятников-спекулянтов и контрабандистов всех мастей.

Я внимательно вчитывался в эти строчки и сразу анализировал информацию.

Расклад предельно ясен. Империя окончательно умерла, правила игры меняются прямо у нас на глазах.

Оторвался от изучения новостей, посмотрел по сторонам. Окружающая реальность стала совсем иной.

Я не заметил, как мы оказались в другой части города. «Русский» Харбин, с его домами в стиле модерн, сменился теснотой и хаосом.

Район Фуцзядянь разительно отличался от респектабельной Пристани и Нового города. Это был настоящий Китай. Узкие, кривые улочки, глухие заборы. Здесь царила суровая азиатская прагматичность. Никакого шика и блеска.

Рикши остановились у границы складов. Мы с Тимохой выбрались из коляски.

— Да чтоб тебя! — выругался я с раздражением глядя вниз.

Ноги мгновенно погрузились по щиколотку в серую кашу из снега и конского навоза.

— И не говорите, Павел Александрович… — хмуро поддакнул Тимоха.

Мы двинулись вперед.

Фуцзядянь встретил нас многоголосым ревом. Это был настоящий человеческий котел.

Сотни кули сновали между складами. Несмотря на холод, они почти все были раздеты по пояс.

Эти чернорабочие тащили на спинах неподъемные тюки с соевыми бобами, ящики с чаем и штабеля кедрового ореха. От их тел шел густой пар, а надрывный кашель сливался с криками надсмотрщиков и лязгом тележных ободов.

Запах здесь был такой, что перехватывало дыхание. Вонь гнилой рыбы, аромат острого имбиря, опиумный душок и человеческий пот.

Склады — угрюмые каменные махины с узкими окнами-бойницами — выстроились вдоль узкого прохода, словно крепостные стены.

Прямо на земле, в куче грязного подтаявшего снега, сидел человек. Точнее, то, что от него осталось.

Это был живой труп. Обрывки стёганой фуфайки, из дыр которой торчала серая вата, едва прикрывали серый, обтянутый кожей скелет. Ноги, обмотанные рваной мешковиной, бедолага подвернул под себя.

Самое интересное, он даже не просил милостыню. Не тянул руку. Его пустые, выцветшие глаза смотрели сквозь людей, в пустоту. Иней застыл на щетине. Казалось, стоит дунуть ветру, и этот призрак просто рассыплется в пыль.

— Господи, помилуй… — прошептал за моей спиной Тимофей. Он левой рукой стянул папаху, а правой — перекрестился.

Мы двинулись дальше. Я уже старался не особо пялиться по сторонам. Все, что попадало в поле зрения, вызывало у меня дикое желание взять обрез и пойти стрелять ублюдков.

Проблема только в том, что обреза нет и совершенно не понятно, кто именно эти ублюдки. Китайцы, которые довели беженцев до такой жизни. Или сами беженцы, которые даже не пытаются изменить положение вещей. Хоть как-то.

Через пару шагов дорогу преградила женщина. Судя по остаткам интеллигентности на осунувшимся лице, она прежде могла быть учительницей или женой чиновника.

Сейчас ее пальто превратилось в грязную ветошь. Волосы напоминали мочало. Под глазами залегли чёрные тени.

В руках она держала сверток из старого тряпья. Оттуда выглядывало бледное, апатичное лицо маленького ребенка.

— Господин… Хлеба… Ради Христа, хоть сухарь, — голос женщины был похож на шелест сухой травы. Она цепляясь за мою шубу свободной рукой и смотрела с таким отчаянием, что мороз по коже.

Тимофей дернулся было к карману, собираясь подать милостыню. Часть монет лежали у вахмистра. Но я придержал его за локоть.

В этом районе, если достанешь деньги при всех — тебя либо раздавят толпой через минуту, либо за тобой увяжется хвост из сотни таких же «теней».

Я быстро огляделся. Нас уже начали окружать подозрительные личности в синих халатах.

— Нельзя, Тимоха. Нельзя.

Сунул руку в карман, достал пару медных «чохов» и, не останавливаясь, сунул их женщине. Это было каплей в море, но большего я сейчас позволить себе не мог. Да и потом, пара монет радикально не решат проблему. Взять женщину с собой — идея совершенно идиотская. Я не могу спасти всю русскую эмиграцию.

Отодвинул нищенку с дороги и ускорил шаг. Хотелось оказаться подальше от всего этого ужаса.

— Слушай, — сказал Тимофею, как только отошли подальше. — Эта особа… С ней был ребёнок. Я тут что подумал… У нас в эшелоне детей полно. Совсем маленькие есть. Чем их кормить-то, если мать от голода с ума сходит и молоко пропало?

Тимофей удивленно вскинул брови, пожал плечами:

— Сиськой, разумеется, ваше сиятельство. Чем же еще? На то мать и дана. Если молока нема, то кормилицу сыскать надобно.

Я поморщился. Тимохина простота иногда слегка поражает.

— А если у матери молоко закончилось? Или сама еле дышит? — снова поинтересовался у вахмистра, — Есть смеси? Ну, порошки такие… развел водой, и готово.

Тимофей посмотрел на меня, как на сумасшедшего:

— Порошки? В первый раз слышу, барин. Толокно варим, кашицу жиденькую делаем из овсянки, или молоко козье, тоже бабы мальцам дают — вот и вся наука. Но где мы тут козу то сыщем, ваше сиятельство?

Я нахмурился, обдумывая ответ. Собственно говоря, всего пять минут назад эта проблема меня не волновала, но чертова тетка с ребёнком… Подумал, у меня в эшелоне сидят почти такие же.

Однако от мыслей о кормлении детей пришлось отвлечься. Мы подошли к нужному складу.

Площадка перед ним представляла собой грязное месиво из снега, опилок и…та-дам! Конского навоза!

Что ж у них лошади срутся везде? Вернее, почему они не могут держать дороги хоть в каком-то порядке?

Здесь, на складе царил еще больший бедлам. Туда-сюда носились грузчики с товаром. Не только китайцы, но и русские. Много русских.

В самом центре хаоса мелькал невысокий, жилистый китаец в засаленной куртке. Он не был хозяином. Скорее кто-то вроде приказчика. Этот тип обладал удивительным талантом. Он ухитрялся быть везде одновременно.

— Твоя быстрей иди! — визжал «управленец», тыча тонкой бамбуковой палкой в спину изможденного русского мужика в рваном полушубке. — Твоя медленно работать — моя денег не давать! Совсем дохлый, да?

Тут же подскочил к другому рабочему, что-то рявкнул. Затем, решив, что для острастки не хватает физического воздействия, попытался отвесить бедолаге пинка.

Его нога скользнула по обледенелой колее, приказчик взмахнул руками, выронил свою палку, нелепо дернулся и едва не растянулся в грязной жиже. В последний момент судорожно ухватился за угол штабеля ящиков.

Нас этот «дирижер» заметил сразу, как только отдышался. Он замер, окинул оценивающим взглядом новые лица. Заметил дорогую шубу, уверенную походку и тяжелый взгляд Тимофея. Вся спесь с него мгновенно слетела.

Приказчик подобрался, нацепил на лицо подобострастную маску и, важно двинулся нам навстречу, заложив руки за спину.

— Твоя чего хотеть? — спросил китайчонок, чуть склонив голову набок.

— Хозяин здесь? Зови немедля! — рявкнул Тимофей, — Бегом!

Глаза управленца расширились. Он посмотрел на вахмистра испуганным взглядом и тихонечко попятился назад.

— Канесна, канесна, хасяина тута. Сисась плихадить, — зачастил бедолага, — Больсая гаспадина, падасди! Моя хосяина быстла свать!

Подобно бегуну, которому вдруг наскипидарили задницу, китаец рванул с места. Нырнул куда-то в глубину складского помещения.

Минуты через три из нутра полумрака, степенно переваливаясь с ноги на ногу, вышел хозяин — тучный, холеный китаец в шелковом халате. Причём халат он натянул поверх теплой куртки. Либо хотел произвести на нас впечатление, либо просто идиот.