— Начать войну? — переспросил я, с усмешкой покачал головой, — Пожалуй, более верно сказать — собираюсь закончить чужую.

Игнатов молча кивнул. Вышел из-за прилавка, направился к тяжелой железной двери в глубине лавки, скрытой за стеллажом с ведрами. Лязгнул массивным засовом.

— За мной, — велел он таким безапелляционным тоном, будто мы — его верные солдаты, — Ступайте след в след. На лестнице темно, а ступеньки скользкие. Свернете шею — придется объясняться с Соломоном Марковичем, отчего его друзья вдруг внезапно скончались. Мне этого страсть как не хочется.

Мы спустились по крутой каменной лестнице в просторное, сухое подземелье. Игнатов щелкнул рубильником. Под потолком тускло мигнули и загорелись несколько пыльных электрических ламп.

Я обвел взглядом «товар». Не удержался, громко присвистнул.

В девяностые за такой арсенал любая группировка отдала бы половину общака и еще коммерческий банк в придачу.

Вдоль бетонных стен ровными штабелями стояли длинные зеленые армейские ящики с маркировками. Пахло пушечной смазкой — этот специфический, терпкий запах военного склада ни с чем не спутаешь.

— Остатки былого величия, — криво усмехнулся полковник и сделал по-хозяйски широкий жест, словно предлагал оценить его владения. — Когда фронт рухнул, господа генералы бросали эшелоны с оружием прямо на путях, спасая чемоданы с барахлом и своих любовниц. Выбирайте. Трехлинейки пехотные, карабины кавалерийские. Американские «Винчестеры». Патроны цинками.

Я смотрел на эти ящики и прекрасно понимал, откуда здесь взялось сие добро. Схема была кристально ясна. Когда армия Колчака посыпалась, Антанта — американцы, британцы, японцы — продолжали гнать по КВЖД эшелоны с военной помощью. Оружие тысячами тонн оседало здесь, в Харбине, так и не доехав до передовой.

Такие ушлые типы, как Игнатов, первыми сообразили, что война проиграна. Полковнику ничего не стоило загнать пару опломбированных вагонов с «союзной помощью» в глухой тупик, переписать накладные, а ящики перевезти в свой подвал. В условиях всеобщего хаоса двадцатого года украсть эшелон новенького оружия было даже проще, чем угнать фуру с паленой водкой на трассе в девяносто пятом.

— Трехлинейки мне не нужны, — я покачал головой, двигаясь вдоль штабелей. — Длинный ствол хорош для траншеи. В условиях города, на узких улицах, в коридорах и на складах от винтовки Мосина с ее габаритами толку мало. Пока развернешься, тебя трижды на перо посадят. Мне нужно оружие для штурма. Ближний бой. Зачистка помещений. Высокая плотность огня накоротке. Пистолеты, револьверы, гранаты.

Игнатов с уважением покосился в мою сторону, прищурился. В его глазах впервые промелькнул живой, профессиональный интерес.

— Грамотно. Сразу видно — берете для грязной работы, а не для пафоса. Есть кое-что получше обрезов.

Он подошел к одному из ящиков, поддел ломиком крышку. Внутри, в толстом слое промасленной бумаги, покоились массивные, угловатые, хищные силуэты с характерными деревянными кобурами.

— «Маузер К-96», — полковник любовно погладил вороненый ствол. — Калибр 7,63. Пробивает деревянную дверь навылет, с пятидесяти шагов валит лошадь. Лучшее, что придумали немцы для ближнего боя. Кобуру пристегнул — и у тебя в руках легкий, убойный карабин. Двадцать штук. Муха не сидела, всё в заводском масле.

Игнатов не врал и даже не преувеличивал. Патрон у маузера обладает феноменальной для своего времени пробивной силой. А байка про «валит лошадь» хоть и является обычным оружейным фольклором, но недалеко ушла от истины. Главный козырь этого оружия — деревянная кобура. Пристегнув ее к рукояти, стрелок получает упор в плечо и прицельную дальность до двухсот метров. Ультимативная вещь для зачистки зданий. А то, что стволы лежат в «заводском масле» — густом пушечном сале, защищающем их при морской транспортировке — означает лишь одно. Стволы абсолютно новые, без настрела.

— Беру все двадцать, — сообщил я полковнику. — И патроны к ним. Пять тысяч штук минимум. Этот калибр здесь дефицит, так что запас должен быть солидный.

Игнатов хмыкнул, вытащил из кармана замусоленный блокнот и огрызок карандаша. Быстро записал.

— Дальше. Револьверы «Наган». — Продолжил он, — Офицерские, двойного действия. Безотказные, как кувалда. Три десятка наберется. И патронов к ним валом.

Я мысленно поставил полковнику еще один плюс. В царской армии, если не ошибаюсь, солдатам выдавали наганы одинарного действия. Перед каждым выстрелом нужно было вручную взводить курок большим пальцем. В бою это достаточно скорая смерть. Офицерские же модели стреляли самовзводом — просто жми на спусковой крючок. Естественно, хитрый полковник оставил для продажи только элитные, офицерские стволы.

— Беру пятнадцать. И тысячу патронов. Гранаты есть?

— Есть. «Миллса», английские. Осколочные. Подарок от союзников по Антанте, чтоб им пусто было, — Игнатов брезгливо поморщился и сплюнул на бетон. — Два ящика. Бросать умеете? Чеку выдернул, рычаг отпустил — четыре секунды до взрыва. Уничтожают в фарш.

— Отлично. Беру один ящик.

С гранатами тоже всё кристально ясно. Британцы поставляли их «белым» миллионами штук. Тяжелый чугунный ребристый корпус этой «лимонки» в закрытом помещении давал страшную тучу осколков. Для глухой обороны — незаменимый аргумент.

— Итого, — Игнатов быстро зачиркал карандашом, подсчитывая столбик цифр. — Двадцать маузеров с кобурами-прикладами. Пятнадцать наганов. Боекомплект. Ящик «англичанок». Сумма выходит приличная, молодой человек. Очень приличная.

Он назвал цифру. Она действительно могла обеспечить безбедную жизнь в Париже на несколько месяцев. Однако, благодаря ссуде Соломона, деньги у меня были. Я молча сделал жест Тимохе. Он тут же достал из внутреннего кармана плотные пачки иен.

При виде наличности глаза Игнатова окончательно потеплели. Он тщательно, не спеша, смачивая палец слюной, пересчитал купюры. Удовлетворенно кивнул. Бизнес есть бизнес.

Я еще раз прошелся вдоль полок, прикидывая приобретенную огневую мощь. Двадцать «Маузеров» в руках мотивированных, злых мужиков вроде Селиванова или Прокина — это серьезная заявка на успех. С таким арсеналом нам сам черт не страшен.

Внезапно мой взгляд выцепил в дальнем углу подвала кое-что интересное. Там, у самой стены, громоздились массивные силуэты, надежно укрытые плотным, пыльным брезентом. Габариты спрятанного товара выглядели весьма специфически.

— Полковник, — я небрежно кивнул в сторону этой кучи. — А там у вас что прячется? Формы уж больно характерные. Неужто пулеметы?

Игнатов остановился. Его мертвые глаза на секунду сузились, затем губы искривились в подобии улыбки. Он подошел и одним резким движением сдернул тяжелую ткань.

Под тусклым светом лампы маслянисто блеснул металл.

— Глаз у вас наметанный, князь, — произнес полковник с каким-то мрачным уважением, похлопывая по толстому кожуху охлаждения одного из стволов. — Станковые «Максимы», пара британских ручных «Льюисов». С круглыми дисками, легкие, надежные. Машинки — звери. Пехоту косят — только держись. Но это товар особый. Штучный.

Игнатов повернулся ко мне, скрестив руки на груди.

— Я его кому попало не предлагаю. Местным господам или хунхузам такое продавать — себе дороже. Но вам… Раз уж сам Соломон Маркович дал рекомендации и выступил гарантом… Если надумаете — отдам. Только вам. И только пару штук. Не больше.

Мой внутренний параноик тут же начал изо всех сил долбить в барабаны, требуя скупить несколько пулемётов прямо здесь и сейчас. Если поставить эти машинки на вышках и у главных ворот, моя новая лесопилка превратится в неприступный форт. С «Льюисами» можно выстоять против любой банды.

Однако я усилием воли задавил этот истеричный порыв. Включил голову и холодный расчет.

Тащить тяжеленные пулеметы в эшелон, который мы покинем через несколько дней, — откровенный идиотизм. Сейчас самый насущный момент — найти и забрать детей. Конкретно в этом мероприятии столь серьёзное оружие будет нам помехой. А вот когда переедем… Тогда — да.