Портрет Хайме Сабартеса

Нелегко это – чувствовать, что кого-то теряешь, но ничего не можешь с этим поделать. Помню, у меня когда-то было много кошек, но все они куда-нибудь ушли, уехали и улетели. Я сидел за письменным столом и думал о прекрасном и великом, а они подходили ко мне одна за одной и говорили что-то вроде: «Я в Сингапур… А я на Юпитер». Каждая из них находила повод, чтобы отправиться в путешествие.

Конечно же, я уговаривал их остаться, но они и слушать меня не хотели. «Ты хороший парень, – говорили они, – спасибо тебе за все, но теперь нам пора идти. Ты же знаешь, мы, кошки, гуляем сами по себе».

Что я им мог на это ответить? Я не Сингапур и не Юпитер. «Наверное, где-то там, далеко, им будет лучше, чем здесь со мной», – вот что я думал, хотя и не верил тому, что думал. А ведь это были кошки, которые и впрямь гуляют сами по себе, но кошки, как известно, это кошки, а девочки – это девочки. Вот поэтому Борко и было так грустно, что вся моя взрослая грусть, по сравнению с его тоской от Юпитера до Сингапура, показалось бы крохотной и несерьезной.

Несколько раз на переменах Борко пытался поговорить с Мартой, но она сидела на подоконнике, болтала ногами и, казалось, совсем не слушала его. Борко словно бы говорил с дождевой тучей или спрятанной за ней звездой, потому что результат был один – никакого результата не было.

«Неужели Марта не чувствует, что все это слишком подозрительно? – спрашивал он себя. – Она ведь такая умная! Нужно ей объяснить, нужно ей все объяснить. Спокойно, не нервничая. Нужно ей все рассказать…»

– Ау-у, Марта! – начал Борко. – Ты что, совсем с ума сошла! Ты что, поверила Витязю?

– Отстань, Борко! Если хочешь ревновать, иди вон встань в уголок и ревнуй себе на здоровье.

– Да проснись ты, Марта! Не знаю, что он там тебе наговорил, зато я знаю правду!

– Вот как? И что же это за правда такая?

– Витязь тебя обманул! Он все подстроил! Он и его друзья…

– Ага, конечно. Пооригинальнее ничего не придумал?

– Ты еще увидишь!..

– Чего же я такое увижу?

– Все увидишь! В жилетку мне будешь плакаться, а я тебя даже не пожалею!

– Без тебя справлюсь!

«Ну вот, я ей все спокойно объяснил, – подумал Борко, – так ведь? Все факты разложил по полочкам. Теперь все снова будет хорошо… Хорошо… Хорошо… Нет, ничего не будет хорошо. Надо все сначала, надо еще раз попробовать…»

Но Марта не собиралась весь день слушать одно и то же. Она вообще в тот день никого не хотела слушать. Учителя ее просто узнать не могли: вместо того чтобы все, как обычно, записывать в тетрадочку и обводить правила в разноцветные рамки, она качалась на стуле и считала ворон: «Раз ворона, два ворона, три…»

Когда у нее что-нибудь спрашивали: сколько составляет атомная масса рубидия или что едят бабочки – она все знала и на все отвечала, но так неохотно, что учителя и сами в конце концов начинали зевать и говорили:

– Достаточно, Марта, садитесь…

Они скучали по тем временам, когда она тянула руку выше всех – так, что еще немного, и, казалось, она дотянется до стратосферы, потом до мезосферы, а потом… Столько энтузиазма было в ее глазах! А с каким упоением Марта рассказывала о вакуолях, нейтронах, австралопитеках! Заслушаешься… Будто соловей поет!

«Такими темпами, – думала Прекрасная Анна, – нам скоро придется закрыть школу. Кто у нас тут хочет учиться, кроме Марты? Да никто! А теперь вот и Марта тоже не хочет. Что я здесь для собственного удовольствия работаю, что ли? Нет, так дело не пойдет!»

То же думал и физик, которому уже порядком надоело по третьему кругу рассказывать о законе всемирного тяготения. «Все, не могу так больше, – говорил он сам себе, сегодня же вечером выйду во двор и нарушу этот закон, а может быть, и еще чего-нибудь нарушу».

Географ сворачивал старые карты и проливал слезы даже над самыми засушливыми регионами нашей планеты. Старая и мудрая историчка уже подумывала: а не тряхнуть ли ей стариной и мудростью? А не ускакать ли ей куда-нибудь на поиски приключений?

И один лишь физрук не скучал, потому что он… никогда не скучал. В конце концов, у него были Ацо и Гоце, а с ними не соскучишься.

– А ну-ка быстро прекратили это безобразие! – рычал он, когда братья затевали ссору прямо на уроке, но потом, погладив усы, добавлял: – Ну как ты бьешь, как ты бьешь, Ацо? Сосредоточься! Справа! Слева! Вот так!.. Держись, Гоце, мы с тобой!

До недавнего времени весело было и Пикассо, не тому Пикассо, который великий художник (этому уже давно невесело), а школьному учителю рисования по прозвищу Пикассо. Если он брался за натюрморт или пейзаж, портрет… да за что угодно – все у него кубическое получалось!

– Это, дети, – говорил он, – называется современное искусство. А конкретнее – Черт пой мичто. Я хоть по образованию и экономист, но в душе я кубист и в искусстве кое-что понимаю.

До недавнего времени ему хоть было с кем поговорить о прекрасном… Кругом все выписывают какую-нибудь вазочку, а Пикассо ходит по классу и возмущается:

– Да разве это вазочка? Да какая же это вазочка!

– Очень даже красивая, – возражает Эмма.

– Не хватает этой вазочке… – задумывается он и что-то изображает рукой в воздухе, – огня ей не хватает, вот что! Души!

– Да какая же у вазочки душа? – спрашивает Эмма.

Тут Пикассо обводит растерянным взглядом класс в надежде найти хоть одного здравомыслящего человека, который подтвердит и, не стесняясь, скажет, что у вазочек есть душа, да еще какая! И он находит такого здравомыслящего человека – нашего Борко.

В глазах у юного мастера вспыхивают огоньки, он ерошит волосы, хватается за карандаш и рисует, рисует… Такую вазочку нарисует, что Ацо и Гоце даже присвиснут, а Эмма едва не упадет в обморок.

– Вот это я понимаю, – скажет тогда Пикассо.

– Да какая же это вазочка? – спросит, чуть дыша, бедная Эмма. – Тут же ничего не понятно! Мазня какая-то!

– Это не мазня, – покачает головой Пикассо, – это наше будущее… – Потом помолчит немного и добавит: – Сколько экспрессии и импрессии! Какая душа, Борко! Молодец!

Вот как было до недавнего времени, но в одно мгновение все изменилось до неузнаваемости. Огоньки в глазах Борко погасли, а волосы хоть и были по-прежнему взъерошены, в их творческом беспорядке появилось что-то печальное. Он рисовал, как приговоренный к казни. Если приговоренные к казни вообще рисуют… Он будто хотел утопить свою печаль в белом листе бумаги, который, словно мелкой рябью, покрывался набросками, большинство из которых так и не стало рисунками.

Пикассо это видел и лучше всех понимал. В классе вдруг стало хмуро и пасмурно, хотя за окном сияло яркое солнце. Даже Ацо и Гоце вдруг притихли, и лица у них стали какие-то заостренные и возвышенные, словно они начитались персидской любовной поэзии. Виолета делала маникюр, а Войданка – педикюр. Генадий икал, Доротей чихал. Гавра… А он-то откуда взялся? Про Марту и говорить нечего – она смотрела в окно и считала мотоциклы…

Медлить было нельзя, и Пикассо решил действовать. Он подошел к Борко и сказал:

– Так… Что это у нас тут происходит?

– А чего у нас происходит? Ничего не происходит, – пожал плечами Борко.

– Развели тут тоску зеленую. Как это называется?

– Но вы же сами сказали: тоска зеленая…

– Вот именно! Я понимаю – тоска… Но почему же сразу зеленая? Пусть она будет разноцветная!

– Да какая разница, – вздохнул Борко, – теперь уже нет никакой разницы: разноцветная, одноцветная…

– Что вы такое говорите, молодой человек!

– Не обращайте внимания, – улыбнулась Эмма, – это у него все от вазочек. С душою…

– Тихо! Силенсио, силенсио, – сказал Пикассо, – я знаю, иногда все идет совсем не так, как хотелось бы… Главное – не отчаиваться, не падать духом и любить жизнь так, как ее люблю я!

«Ну вот, начинается, – подумал Борко, – Прекрасная Анна все повторяет, что влюбляться – это противозаконно, Пикассо, наоборот, говорит: “Любите…” Кого слушать? Пусть они уже там определятся как-нибудь!»