– Вы думаете, мне было легко? – спросил учитель. – Мне было совсем не легко. В свое время я жил на сырой картошке и спал под мостами, но и тогда я любил жизнь! Я мечтал открыть собственный банк или даже чеканить свою монету, но у меня ничего не получилось, и я несколько лет подряд носил одни лохмотья, но я все равно любил жизнь! И вот сейчас я учу вас композиции и светотени, в которых ровным счетом ничего не понимаю, но все равно я очень-очень…

– А она-то вас любит? – спросил Борко в воцарившейся тишине.

– Что? Прости… Кто?

– Она-то вас любит? Я имею в виду жизнь…

– Жизнь? Не знаю, – пробормотал Пикассо и как-то вдруг поник, – Фернанда от меня ушла. Марсель улетела. Франсуаза сделала подкоп… А жизнь? Я не знаю.

Пикассо сел на краешек стола и принялся искать что-то взглядом. Все зашушукались, кто-то засмеялся – такое происходило чуть ли не на каждом уроке. «Ну вот, – подумал Борко, – зачем я это все начал? Теперь снова придется его успокаивать».

– Простите, – сказал Борко, – я не хотел вас обидеть.

– Нет-нет… – ответил Пикассо, – все в порядке… Я просто ищу, я ищу…

– Вы лучше посмотрите, какая у меня вазочка получилась, – сказала Эмма, – и к Марте в альбом загляните, у нее там очень симпатичная вазочка вырисовывается, очень…

– Да разве в этом все дело? – всхлипнул Пикассо. – Неужели мы приходим на этот свет ради одних только вазочек.

– Конечно же, нет! – успокоил его Гоце.

– Ради огня, ради души! – выкрикнул Ацо. – Вот, посмотрите, что я нарисовал!

– Что же… Это можно, – сказал Пикассо, – в конце концов, это ведь моя работа, правильно? Я ведь ни на что больше не гожусь…

– Ну что вы в самом деле? – зашумели все.

– А вы думаете, это легко – быть художником? Или ухо себе отрежешь, или с ума сойдешь… Или и то и другое сразу!

– Но ведь все хорошо будет… Не переживайте вы так…

– Мне теперь остается только один выход…

– Какой еще выход?!

– Прийти домой и наесться желтой краски.

– Вы, кажется, что-то путаете…

– Я никому не нужен! – снова всхлипнул Пикассо.

– А как же мы? – удивился Ацо. – Вы нужны нам! У меня единственная тройка по вашему предмету, по всем остальным двойки!

– Я ничего не достиг… Права была моя мама…

– Но ведь не все потеряно? Кто говорил, что нельзя опускать руки?

– А? Разве я такое говорил?

– Еще как говорили! Может, вы все-таки посмотрите? – спросила Эмма. – Посоветуете что-нибудь. Я сегодня нарисовала вазочку, похожую на голубя!

– А я на собаку!

– А я на быка!!

– А моя вазочка вообще ни на что не похожа!

– Да… – улыбнулся Пикассо. – Фернанду мне этим не вернуть, Марсель тоже, а Франсуазу тем более… Ну да ладно, нужно ведь как-то жить… – Тут он достал носовой платок и вытер чуть покрасневшие глаза. – Пускай хоть побольше красок будет! Главное ведь – искусство, правильно, дети?

– Правильно, – сказал Борко, но уже не так уверенно, как обычно.

– Вот и замечательно! – приободрился Пикассо. – Тогда показывайте мне свои вазочки! Ну-ка, что там у вас получилось?

Орфей… Морфей…

А после уроков все было то же самое… Ничего не получилось. Марта шла домой и думала о том, как ей не хочется туда идти, делать уроки, говорить с мамой… Но Витан сказал в восемь, значит, нужно немного подождать. «Как бы мне сделать так, чтобы время поскорее пролетело? Чтобы я даже не почувствовала, как оно пройдет? Может, посмотреть телевизор? Или почитать? Но нет… Нет… я не хочу. Лучше всего, конечно, было бы уснуть и проснуться полвосьмого. А еще было бы очень хорошо, если бы папа мне все-таки ответил, чтобы он приехал ко мне. Интересно, где сейчас мое письмо? И долго оно будет идти? И…»

– Марта, – подожди, – окликнул ее Борко, – нам надо…

– Ничего нам не надо, – сказала Марта, – пока!

– Но я должен тебе все объяснить!

– Ты мне уже все объяснил, Борко. Спасибо. Спасибо. Десять тысяч раз тебе спасибо. Чего ты еще от меня хочешь? Если бы я знала, что ты так привяжешься ко мне из-за этого адреса, я бы вообще не рассказывала тебе о папе!

– А это здесь при чем? – удивился Борко.

– Я понимаю, наверное, я себя странно веду в последнее время. Но что я могу поделать? Я не хочу тебя обижать, просто…

– Что «просто»?

– Просто нам с тобой больше нельзя общаться.

– Это еще почему?

– Какая разница почему – нельзя, и все тут.

– Это из-за него, да? Я ведь именно о нем и хочу с тобой поговорить… Предупредить тебя!

– Ну да, конечно. Еще что-нибудь придумал? Витан – оборотень, мутант, марсианин, ну? Чего молчишь?

– Дедушка Илия слышал, как Витан смеялся над тобой вместе со своими друзьями, с теми самыми, которые напали на тебя в парке.

– Значит, так все и было?

– Да!

– Знаешь что? Иди лучше рассказывай свои сказки кому-нибудь другому. Мне это неинтересно! Я даже не знаю, кому из вас двоих я больше не верю: тебе или дедушке Илии! Чао!

Марта ускорила шаг, и Борко понял, что догонять ее нет никакого смысла. «Почему это снова происходит? И почему со мной? – спрашивал он себя. – Может быть, я опять сплю? Может, стоит только ущипнуть себя, и я тут же проснусь…»

– Эй, мороженщик, – сказала Эмма, появившись вдруг из ниоткуда, – улетела твоя Марта, да?

– Отстань, не до тебя сейчас.

– Смотри, как красиво летит, – закатила глаза Эмма, – а я ведь тебя предупреждала! Я предупреждала!

«Что же это за день такой, – подумал Борко, – все друг друга о чем-нибудь предупреждают».

– Теперь у нее другие приоритеты, понял? И у Витана тоже… – вздохнула Эмма, глядя, как Марта переходит дорогу, – если бы ты видел, что они там у фонтана…

– А что они там у фонтана? – спросил Борко.

– Да так… – подмигнула Эмма, – но тебе об этом лучше не знать. Ну… Я пойду. Счастливо оставаться!

«Ага, – подумал Борко, – счастливо! Есть у них другие слова или нет? Только прощаться умеют!»

Теперь и он тоже не знал, как дождаться вечера. Наверное, все мы не можем чего-нибудь дождаться. Иногда очень хочется последовать совету Пикассо, наесться желтой краски и спать, пока не наступит вечер, пока не придет лето… Возможно, это не совсем правильно, и нам следовало бы радоваться каждой минуте и каждому часу нашей мимолетной, как говорят философы, жизни. Впрочем, это бывает очень непросто… Иногда время ползет со скоростью черепахи, на которой стоят три слона…

Тогда меня посещают страшные мысли. Я и сам не замечаю, как из доброго дяденьки превращаюсь в хладнокровного убийцу времени. Я придумываю для него самые жестокие пытки и казни. Но время смотрит на меня изо всех уголков моей комнаты и смеется надо мной! Оно выбирается изо всех капканов, которые я для него расставил. И сколько бы я ни срубил голов на плечах у этого пройдохи, вместо каждой отрубленной головы вырастают три новые и принимаются еще громче смеяться надо мной…

Мурашки вдруг пробегают у меня по спине… Я зарываюсь головой в подушку, я листаю мои старые комиксы, протираю пыль на полочках и учусь играть на калимбе, чтобы только не видеть растущего вокруг меня времени, но оно ерошит мне волосы и кусает меня за пальцы. «Не думай о нем, и оно исчезнет», – говорю я себе, но от этого еще больше думаю и никак не могу остановиться.

А когда наконец наступает вечер или приходит лето, я оборачиваюсь назад, и все это длинное, как удав, время вдруг сжимается в одну крохотную точку, которая мне кажется такой милой, такой чудесной точкой, что я рассматриваю ее со всех сторон и не могу наглядеться.

Не исключено, что и Борко рассуждал в этом духе, потому что, когда речь заходит о времени, мы все становимся немного философами. Только, в отличие от меня, он знал, чем себя занять, ведь он был художником, а художники, как известно, знают что-то такое, чего не знают все остальные.

Дома его встретила бабушка Перуника, она как раз приготовила сарму10, чтобы внук мог как следует подкрепиться перед ее очередной лекцией о братьях Миладиновых11 и о других наших гениях, но на этот раз ему было не до лекций. Он молча разулся и пошел в свою комнату, никому не сказав ни слова.