– Эх, сейчас бы лахмаджун14 навернуть… – облизнулся Пантера.

– Тихо, – оборвал их Витязь, – ничего я не влюбился! Все идет по плану, ясно?

– Ну смотри, капитан, – улыбнулся Джо, – не оплошай, а то ведь всякое бывает.

– Что значит «всякое бывает»?

– Сам понимаешь, надо отвечать за свои слова… Мы сделали все, как ты просил. Теперь твоя очередь… Мы ведь тоже хотим кого-нибудь спасти от «хулиганов».

– Я-то вам зачем? Парк большой, делайте что хотите, мне это больше неинтересно.

– Вот как… – протянул Джо. – Ну ладно… Не хочешь – как хочешь. Не знал, что ты у нас такой честный. Я тогда пойду сейчас к Марте и все ей расскажу.

– Только попробуй!

– А вот возьму и попробую, что ты мне сделаешь, а?

Витязь подумал, что и впрямь ничего не сможет ему сделать. Ник и Пантера в любой момент могли перейти на сторону Джо, а он не хотел потерять их, а точнее, свою власть над ними. И хотя про себя, а иногда и вслух он называл их идиотами, это все-таки были его идиоты, которые во всем и всегда его слушались.

Витязь чувствовал, что готовится переворот, что еще немного – и его выгонят из собственной компании. И что он тогда будет делать? Куда пойдет? Одним словом, этого нельзя было допустить.

– Ладно, – сплюнул он под ноги Джо, – все будет как в прошлый раз.

– Значит, мы снова будем смотреть твое кино, – спросил Пантера, – сцена поцелуя, да?

– Если я захочу, то будешь, а если…

– Нет, нет, нет, – покачал головой Джо, – так не пойдет. Мы что, зря старались? Мы хотим увидеть поцелуй вживую, а не на экране, как в прошлый раз, – кино свое будешь кому-нибудь другому показывать!

– Что ты сказал? А ну повтори…

– Что слышал! Если ты думаешь, что мы тебя боимся, то сильно ошибаешься. Времена меняются, понял? У тебя ведь нет никакого кино! Ты только и делаешь, что болтаешь. Никакой ты не режиссер! Думал, всю жизнь нам будешь показывать чужие фильмы и выдавать за свои? Мы тебя давно раскусили! И все почему?

– Потому что мы умные, – объяснил Ник.

– Но… – сказал Джо.

– Что «но»? – прорычал Витан.

– У тебя еще есть шанс. Доведи этот спектакль до конца.

– И мы будем тебе аплодировать, – сказал Ник.

– И целое ведро попкорна подарим! – подмигнул Пантера.

– Решать, конечно, тебе… Но ты ведь знаешь, что мы очень требовательные зрители… В общем, нам нужны билеты в первый ряд, правда, парни?

– Да! Вот именно! – крикнули Пантера и Ник. – Все-таки не каждый день такую зазнайку, как эта Марта, обводят вокруг пальца!

– А если я скажу «нет»?

– Тогда мы тебя исключим из нашего клуба фонтанных ребят.

– Разве, – спросил Ник, – у нас есть какой-то клуб?

– Тихо! – скомандовал Джо. – Ну так что? Ты с нами?

– Я… – засомневался вдруг Витязь, но, посмотрев на ехидное лицо этого подлизы, который непонятно когда успел так обнаглеть, сказал: – Хорошо… Завтра играем последнюю сцену.

Только вот Марта и знать не знала, что завтра все закончится. Ей, наоборот, казалось, что все только начинается. Если бы еще папа приехал… Если бы… Если бы… Если бы не вымерла птица моа, если бы каждый день, выйдя во двор, можно было найти там кошелек с тремя миллионами… Слишком много этих «если бы». Впрочем, и без трех миллионов Марта себя неплохо чувствовала. А по вымершей птице моа она, конечно, скучала, но, может быть, не так сильно, как по своему папе, которого она тоже никогда не видела.

Иногда ей было так обидно, когда она обо всем этом думала, что ей хотелось забраться на крышу и кидаться в прохожих черепицей. Конечно, она понимала, что этим делу не поможешь, но ведь надо было что-то придумать… Как-то объяснить всем, что они ходят на работу, перебирают какие-то бумажки, как ее мама, рассуждают о марсианах, рисуют, сплетничают, пока она, Марта, ждет ответа на свое письмо и, может быть, зря ждет. Нужно было это как-то объяснить…

– Так ничего и не скажешь? – снова спросила Бисера, но Марта только покачала головой и пошла к себе в комнату.

Нет химии

Даже не знаю, как мне рассказать о том, что произошло дальше. Слишком все это страшно. Будь на то моя воля, я бы и вовсе об этом не рассказывал. У меня, знаете, есть много хороших историй в запасе. С моими родственниками и друзьями что ни день случается что-нибудь забавное… Только вот мне не до смеха, и раз уж с Мартой произошло то, что произошло, я должен об этом рассказать. Из песни, как говорится, слов не выкинешь.

Ничто не предвещало беды. Прекрасная Анна, как обычно, смотрелась украдкой в зеркальце и думала: «Ах, ах, как я прекрасна… Как я совершенна… Как таблица Менделеева».

В классе шептались, по три раза перечитывали условие задачи и все поглядывали на часы: «Когда же домой? Ну когда уже?» Некоторые так внимательно смотрели на стрелки, что можно было подумать: они пытаются их заколдовать.

До каникул уже оставалось всего ничего, и даже Прекрасная Анна толком не понимала, что она делает в школе, для кого старается. Она тоже поглядывала на часы, и ей было немного жалко, что она умеет растворять пенопласт в ацетоне и раскрашивать розы с помощью аммиака, но не может просто взять и уйти с урока, потому что она учитель и ей нужно держать себя в руках.

«И о чем бы им еще рассказать? – спрашивала она себя. – Амфотерные гидроксиды? Нет, нет, это уже было. Мы ведь всю программу уже прошли. Тогда, может, повторить что-нибудь? Электроотрицательность? Эх… не сидела бы я сейчас здесь, если бы тогда не возникла эта дурацкая электроотрицательность между мной и тем симпатичным… Но нет, нет, нет, это совершенно непрофессионально. Нужно взять себя в руки…»

– Марта, что это ты бездельничаешь? – спросила она.

– Ничего я не бездельничаю, – сказала Марта, – я просто все в уме решаю.

– Конечно, конечно, Марта, не надо мне тут сказки рассказывать! Ты, конечно, очень умная девочка, лучшая ученица в классе, но все-таки… Надо ведь хоть немного стараться.

«Вот привязалась», – подумала Марта, а вслух сказала:

– Я и стараюсь, разве не видно?

– Что-то не особо… Я понимаю, лето не за горами. Ну и что? Мы все еще учимся! Это не только к Марте, это ко всем относится! Даже если у вас в журнале одни пятерки, это еще ничего не значит. Я ведь в любой момент могу там что-нибудь подправить, что-нибудь дорисовать…

– А мне все равно, – спокойно ответила Марта.

– Что? Как это тебе все равно? – возмутилась Прекрасная Анна.

– Вот дела, – присвистнули Ацо и Гоце, – наш человек! Молодец, Марта!

– Мне все равно, – повторила она, – рисуйте там что хотите.

Прекрасная Анна так и застыла в недоумении. Само собой, она и раньше замечала – с девочкой творится что-то неладное. Это ведь была главная тема, которая обсуждалась на педсовете, – что делать с Мартой?

Одни предлагали оставить ее на второй год, другие – на третий, потому что на самом деле все ее очень любили и просто представить себе не могли школы имени Иоганна Генриха Песталоцци без Марты Тютюбарты. Кто-то советовал отправить ее в Тибет, чтобы там вместе с буддийскими монахами она вновь обрела внутреннюю гармонию. Кто-то собирал подписи для того, чтобы подарить ей ручного бегемота. В общем, предложений было тьма-тьмущая, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки.

И все бы, наверное, обошлось, если бы Прекрасная Анна подошла тогда к своей лучшей ученице и сказала ей: «Ты самая-самая замечательная, Марта. Даже не сомневайся в этом! А если когда-нибудь засомневаешься, приходи ко мне в гости, и я покажу тебе много веселых опытов, чтобы ты вспомнила: нет такого элемента или соединения, которые могли бы с тобой сравниться…»

Наверное, стоило сказать что-нибудь в этом роде. Может быть, не совсем так, но все-таки… Стоило, но Прекрасная Анна ничего подобного не сказала, и, по-моему, ее трудно в этом винить. Я вот, например, как сейчас помню, в конце урока так уставал, что был сам не свой: руки у меня холодели, и сердце в моей груди почти не билось… Возможно, если бы я тогда кого-нибудь укусил, в Македонии стало бы чуть побольше вампиров.