– Знаю я, откуда ноги растут, – нахмурилась Прекрасная Анна.

– О, – обрадовался Ацо, – я тоже это знаю! Ну наконец-то я хоть что-то знаю.

– Поспокойнее, дети! Поспокойнее. Урок еще не закончился. Марта… до меня тут дошли слухи, что ты связалась с плохой компанией. Я хочу, чтобы ты знала – это тебя до добра не доведет.

– Спасибо… Я как-нибудь сама справлюсь.

– Что же… Хорошо, в таком случае не хочешь ли ты нам продемонстрировать, как из аллюминия…

– Ничего я не хочу демонстрировать! Ясно? – чуть не крикнула Марта.

Этого от нее никто не ожидал. Обычно такие реплики попадали в сценарий к Ацо и Гоце, а тут получается, что их вдруг оставили без работы. Войданка зажмурилась, Виолета прищурились, даже многое повидавшая на своем веку Эмма чуть было не подавилась жвачкой, когда это услышала.

В общем, все удивились, но, кажется, никто так и не понял, что же происходило в душе Марты в тот момент. Боюсь, что и я тоже этого не понял. Моя история подходит к концу, а я все думаю: «Может быть, я рассказал вам совсем не то, что должен был рассказать? Но что я должен был рассказать? Был ли я вообще что-то должен?»

Наверное, от меня все-таки ускользнуло много важного и доброго. Возможно, я все неправильно сделал, неправильно сочинил. Может быть, мне стоило рассказать о том, какие игрушки были у Марты в детстве и как их звали? Или о том, что думают марсиане, когда смотрят на Марту в свои телескопы? Но теперь… теперь уже, наверное, слишком поздно. Если кто-нибудь и виноват в том, что случилось с ней, так это я.

Будь я немного порадостнее, и Марта была бы радостнее. Она бы каждый день пекла блинчики, подбрасывала их высоко-высоко и напевала какую-нибудь песенку. Если бы я не споткнулся на прошлой неделе и не упал в прошлом месяце, Марта бы ни о чем не грустила. Она бы играла на саксофоне и сама танцевала бы под свою музыку, но увы… Какая уж она есть, такой вы ее любите и жалуйте или не любите и не жалуйте. Тут уж как вам нравится, потому что другой Марты… Хм… Другая Марта? А что? Звучит неплохо. Надо будет об этом поразмышлять на досуге.

– Вот так, значит… – сказала Прекрасная Анна, – а если я сейчас открою журнал и нарисую тебе там… двойку!

– Пожалуйста, рисуйте на здоровье!

Все так и ахнули. А Войданка с Виолеттой даже охнули. Приближался конец света – не иначе. Где это видано, чтобы отличница говорила такие страшные вещи?! Вот-вот, казалось, под ней разверзнется земля, реки выйдут из берегов, прилетят тучи саранчи и съедят весь урожай. Неизвестно, как бы они пережили тот урок, если бы Ацо и Гоце которые тоже очень испугались, не обняли их покрепче, приготовившись к самому худшему.

– Вот так, значит, – нахмурилась Прекрасная Анна, – а если я там нарисую… две двойки?!

– Плевать я хотела на ваши двойки, – не выдержала Марта, – и на вашу химию, и на эту школу!

– Марта, я тебя предупреждаю последний раз…

– Предупреждайте кого-нибудь другого, а я ухожу! Хорошего всем лета!

Тут Марта поднялась со своего места и молча направилась к выходу. Все смотрели на нее не дыша и только глазами хлопали. Всем вдруг стало не по себе, а у Прекрасной Анны чуть было не прекратился обмен веществ – за всю свою жизнь она еще не видела такого бунта… такой революции! Нужно было что-то предпринять, как-то остановить Марту, но куда уж там… Пожар революции, первой любви и одиночества вовсю полыхал в сердце Марты, и ничто не могло ее остановить.

– Марта, немедленно вернись на свое место! Я считаю до трех… Марта, пожалуйста… – все повторяла и повторяла Прекрасная Анна, хотя Марты уже и след простыл.

Не фонтан

«Куда же она пошла?» – спросите вы меня. В зоопарк? В кино? В кафе, чтобы немного развеяться. На границу с Грецией, чтобы… Не знаю зачем, но в любом случае нет, потому что Марта пошла к фонтану. Ей так хотелось услышать что-нибудь хорошее… А еще ей хотелось погладить котенка или цыпленка… Но в школе не было ни цыплят, ни котят, а без них иногда бывает очень тяжело. Конечно же, в школе были Эмма и Борко, но Марте казалось, что они до смерти на нее обижены и никогда уже не будут с ней общаться.

Слишком много всего бурлило и кипело в ее душе. Какой там Везувий! Ни один вулкан не сравнится с душой влюбленного человека, который, кроме всего прочего, ищет своего папу. Конечно, можно было и досидеть до конца этой дурацкой химии – ничего бы не изменилось. Все равно до звонка оставалась пара минут. Но Марта так на всех разозлилась, что это уже было делом принципа.

«Они и знать не хотят, что я чувствую. Они не видят дальше своего носа. И эти люди пытаются меня чему-то научить! Да я за несколько дней с Витаном узнала больше, чем на всех уроках вместе взятых!»

Конечно, Марта слегка преувеличивала, но разве вам незнакомо это чувство, когда по позвоночнику пробегают мурашки, когда стискиваешь зубы и сжимаешь кулаки и говоришь сам себе: «Все! Хватит! Я так больше не могу! Подросток я, наконец, или нет? Мне все можно!»

Я вот до сих пор так себе говорю, хотя я уже давно не подросток и едва ли им скоро буду… Ну да все равно, милая моя Марта, я всегда на твоей стороне, каким бы взрослым и злым я ни был, какими бы серьезными делами я ни занимался, и через сто лет я буду на твоей стороне. Если, конечно, я вообще где-нибудь буду через сто лет.

Марта знала, что Витан ждет ее у фонтана. Он всегда ее ждал. Эх, если бы все вещи на свете находились так же легко, как Витан. Бывало, он выскакивал перед ней, будто черт из табакерки. Еще недавно его нигде не было, и вот он вдруг появился в ее жизни, и теперь он повсюду, куда ни глянь: Витан, Витан, Витан. Иногда ей казалось, что стоит только зажмуриться и тихонько позвать его, как он тут же прилетит к ней на своем мотоцикле.

Она шла, все глубже и глубже погружаясь в свои мысли, как потерпевший крушение корабль: «Надо что-то изменить. Очень надо. И почему я все время думаю и ничего не делаю? Может, сбежать из дома и поехать к папе? У меня ведь есть его адрес… Нет, это уж чересчур. Тогда, может, покрасить волосы или проколоть пупок?.. Это можно, да, но этого мало…»

– Марта! – окликнул ее Витан, словно выросший из-под земли. – Чего такая мрачная?

– О, Витан, привет! А я как раз тебя искала! Хотела с тобой поговорить. Мы в последнее время как-то мало с тобой общались… То есть…

– Чего случилось-то? – спросил Витан.

– Да так, ничего особенного… Я ушла с урока.

– Так держать, – похвалил он ее, – моя школа.

– Да уж… Просто я им совсем не нужна. В этом все дело.

– Не нужна? Кому не нужна?

– Никому!

– Ну и ладно, плюнь ты на них, Марта! Я вот сам по себе и не жалуюсь.

– Но я так не могу… И вообще, я хотела тебе сказать, что со мной происходит что-то странное. Может быть, я слишком сильно тебя со всем этим достаю…

– Ну что ты… – сказал Витан, – нет, совсем нет.

– Правда? Тогда давай где-нибудь присядем, и я тебе еще раз обо всем этом расскажу.

– Ну… ладно. Давай…

Честно говоря, с ним тоже творилось что-то непонятное. Может быть, из-за погоды: дни стояли солнечные, но не слишком жаркие. В общем, такие же чудесные, как фрески в Софии Охридской. И только он это решил, как услышал за своей спиной чей-то голос:

– Эй, Витязь! Руки от нее убери! Слышишь, что я сказал?..

Да, это был ревнивый художник Борко. После того, как прозвенел звонок, он первым выбежал из класса, где все чествовали Марту. Даже Прекрасная Анна попросила передать ей, что переборщила и уже совсем не сердится. Борко лучше всех знал, куда пошла Марта. А еще он знал, что нужно было действовать быстро, как можно быстрее.

На этот раз он не собирался стоять там, под березами, и плакать – ну уж нет, больше этого не повторится. «Сейчас я ему все прямо в лицо скажу. Посмотрим, как он у меня попляшет… Жалко, конечно, что я так и не записался на бокс, как хотел папа, ну да ладно, я и так справлюсь… В такой нокаут его отправлю, что хоть до десяти, хоть до ста считай, он у меня не поднимется… Только вот… что, если он меня первым в нокаут отправит? Об этом я как-то не подумал. Надо было сразу сказать родителям, чтобы они меня не ждали к обеду. А еще надо было им спеть бабушкину любимую, вот эту вот: „Ако умрам ил загинам, немој да ме жалите…”»15