– И сурков! – всплакнул Гоце.

– И самого Пифагора… – вдохновенно продолжал Матагута, – я знал самого Пифагора! Как сейчас его вижу. Какой ум… Ах… Какой размах мысли! Помню, мы вместе с ним ходили на море купаться. Он чертил на песке треугольники и плакал от умиления! И да, кстати, у него не было никаких штанов! Их еще просто не придумали…

– Да уж, – сказал Ацо, – мы, значит, его теорему тут доказываем, а у него даже штанов не было!

– Это просто возмутительно, – нахмурился Гоце, – просто…

– Замечательно… – протянул Матагута, – помнится, я был знаком с удивительным человеком – с великим Аль-Хорезми… Ах! Какой ум… Какой размах мысли! Он постоянно работал и ни секундочки не отдыхал. Само собой, я ему говорил: «Дружище, отдохни немножко. Пойдем лучше кофе выпьем. Знаешь, какой у нас в Македонии кофе? Шоколад, а не кофе!» Но великий Аль-Хорезми в ответ на все мои приглашения только головой качал и опять на звезды смотрел. Никак он без них не мог. Стоит посреди пустыни, пьет этот ночной воздух и шепчет по-арабски свои алгоритмы… Так я его и не угостил кофе. Но да ничего, даст бог, мы с ним в следующей жизни увидимся, и вот тогда…

«Никогда уже ничего не будет…» – подумал Борко.

– Будет, будет… – сказал учитель, зажмурившись, – удивительно все устроено в этом мире. Как-то раз я встретил одну пресимпатичнейшную особу…

– А вы уверены, – спросил Гоце, – что она была пресимпатичнейшая, а не премиленькая?

– Абсолютно уверен. Впрочем, нет… Она была премиленькая.

– Так какая же она была?

– Я вам уже все объяснил и дважды повторять не собираюсь (разве что в следующей жизни). Мы познакомились с ней пару веков назад на одной зеленой лужайке…

– С кем именно? – уточнил Ацо, который ни на секунду не забывал о том, что математика – это точная наука.

– Но как же? – заволновался учитель. – С той самой…

– Премиленькой? – спросил Гоце. – Простите, пожалуйста, что перебил вас. Я наверное, что-то пропустил: по какой формуле мы сейчас решаем?

– Что решаем?! – схватился за голову Матагута.

– Как что? Уравнения ваших жизней!

– Я… Я… – сказал Матагута, – кажется, я немного запутался. А вообще, дети, запомните раз и навсегда: жизнь – настолько сложная и прекрасная штука, что ее ни одним уравнением не передашь. Впрочем, если очень постараться…

Но никто так и не узнал, что будет, если очень постараться, потому что в класс вдруг вошла Эмма, и учитель встретил ее ласковой улыбкой:

– Вернулись? – спросил он.

– Вернулась, – ответила Эмма.

– Ну раз уж вы вернулись, вот вам мелок, и вот вам уравненьице… – пропел он, – чудесное уравненьице! Кто решит первым, тому расскажу о моей встрече с Декартом!

«Да уж, – подумала Эмма, взяв протянутый ей мелок, – надо было идти за белым кроликом. Все равно у нас не школа, а Страна чудес!»

– Вот именно, – поддержал ее Ацо, – и это еще называется «гуманная педагогика».

– Очень туманная, – кивнул Гоце, – ничего не скажешь.

Mama, ooh, ooh, ooh

– Так ничего и не скажешь? – спросила Бисера у Марты, когда та вернулась из школы.

– А что нужно сказать?

– Да хоть что-нибудь!

– Не хочется что-то.

– Ну хотя бы расскажи, как в школе дела?

– Там… – начала было Марта, но только рукой махнула, – долго рассказывать.

Каждый день она по нескольку раз заглядывала в почтовый ящик, надеясь найти письмо от папы. Но прошло слишком мало времени… Несмотря на то что Марта это прекрасно понимала, ей не терпелось поскорее получить ответ.

«В конце концов, он ведь умный и взрослый дядя, этот мой папа, – думала она, – мог бы уже хоть как-нибудь дать о себе знать. Было бы хорошо, например, если бы я проснулась, открыла глаза и нашла под подушкой письмо от него. Или если бы ко мне прилетала стая швейцарских голубей, и у каждого на лапке была бы для меня записка…»

Зная, как у нас работает почта, я считаю, что идея Марты с голубями не так уж плоха. Когда-то давным-давно, когда я еще учился в школе, я отправил одной моей однокласснице, которая жила на другом конце города, открытку и понаписал в ней страшные глупости вроде того, что жить без нее не могу и уже еле дышу от любви.

На следующий день после того, как я отправил эту открытку, моя одноклассница мне совершенно разонравилась. Разве ей так сложно было подсказать мне на уроке биологии, сколько костей в теле взрослого человека? Видимо, сложно. Она мне просто не оставила выбора, и в тот же день я отправил открытку другой моей однокласснице…

Так повторялось черт знает сколько раз, но факт остается фактом – я окончил школу, окончил университет, устроился на работу, но ни одна из моих бывших одноклассниц так и не получила открытку. И только когда я женился… они вдруг все заглянули в почтовые ящики и обнаружили там мои признания в вечной любви.

И вот тогда… я очень пожалел, что вообще научился писать, потому что мои бывшие одноклассницы одна за одной принялись звонить моей жене и пересчитывать мне ребра (вот где их познания в анатомии пришлись как нельзя кстати!). И чего только моя благоверная не узнала обо мне…

Я уже было решил: «Все, приехали… Она меня ни за что не простит», стал уже собирать вещи – хорошо хоть у моей жены с чувством юмора все в порядке. Она мне все помогла собрать, а потом от души посмеялась…

И вот она смеется, значит, смеется и уже немного плачет, как вдруг мне звонит мой бывший одноклассник, а потом еще один и еще… Они, оказывается, тоже получили открытки. Только на этот раз не от меня… И теперь уже моя спутница жизни стала вспоминать, где там ее чемоданчик, – хорошо хоть у меня с чувством юмора все в порядке – она собирает, а я разбираю. Она собирает, а я разбираю!

Вот только она все равно ушла. Не стала мириться с тем, что я ей изменял до знакомства с ней. Наверное, это даже правильно. Есть вещи, которые нельзя прощать.

С тех пор я никому не отправляю открыток. Если что нужно сказать, так я это сразу говорю, в лицо, ничего не стесняясь. А чтобы потом не жалеть о сказанном, я заранее думаю: «Ага, человек он неплохой, даже хороший, но через пару лет он скорее всего станет бездельником и грубияном, и в конце концов он мне страшно надоест, надо ему заранее об этом сказать, чтобы он не обольщался».

И знаете… это очень эффективный метод. Люди действительно перестают обольщаться. Более того, они перестают со мной общаться, и все становится просто и понятно – никаких недоразумений.

А ведь все началось с почты! Удивительно, как иногда наше настроение, а иногда и наша судьба зависят от того, как работает почта, от того, во сколько ложатся спать наши соседи, от того, наконец, сколько костей в теле взрослого человека – 25 или 205! Из-за каких мелочей… ну или не совсем мелочей мы иногда радуемся или грустим.

Кто знает, может, если бы македонская почта летала со скоростью молнии, то, что произошло с Мартой, могло бы и не произойти. К ней бы приехал папа и сказал: «Прости меня, дочка, я перед тобой очень виноват». А Марта сказала бы: «Ну, знаешь ли, папа, мне надо подумать, а пока я думаю, пойдем с тобой поедим мороженого». И все было бы хорошо.

Но македонская почта не летала со скоростью молнии, и с каждым днем Марта чувствовала себя все одиночее и одиночее. Наверное, так нельзя сказать, но именно так себя чувствовала Марта. Ей нужна была поддержка, забота, любовь, нежность, доверие… Ей нужен был настоящий друг, золотое сердце… И все это она искала там, где искать не было никакого смысла.

При всем желании Витязь никак бы не смог ей помочь. Ему бы для начала надо было в самом себе разобраться, но ему было не до этого… Фонтанные ребята уже начинали посмеиваться над ним. Они заметили, что Витязь как-то по-особенному смотрит на Марту, совсем не так, как на своих предыдущих девушек.

– Ну что, влюбился? – сказал ему как-то Джо. – Только о ней и говоришь.

– Не переживай, – утешил его Ник, – я тоже, бывает, влюбляюсь, но у меня это быстро проходит. Как простуда.