Он поморщился — лекарь накладывал повязку, туго затягивая бинт.

— Дальше? — мягко подтолкнул Трепов.

— Фургон врезался в ворота на полном ходу, снёс ворота. Потом — взрыв. Меня отбросило метров на пять. Очнулся — вокруг всё горит, стреляют. Человек восемь-десять в масках. Поливали двор огнём и зажигательными смесями.

— Вы вступили в бой?

— А как же. Я и ещё пятеро ребят, что были на дежурстве. Прикрывались барьерами, отстреливались. Минут через пять подоспела группа «Астрея», но бандиты уже отступили… Водитель их погиб на месте, когда фургон взорвался… А они прыгнули в тот, что шёл следом — и дали по газам.

Трепов записывал, не пропуская ни слова.

— Вот ещё что, — добавил охранник. — Они ведь даже на территорию толком не зашли.

Мы с советником одновременно подняли глаза.

— Шуму много наделали, господ напугали, наших поранило. Но поверьте мне, если хотят убить, действуют иначе.

— То есть вы думаете, что нападавшие хотели просто всех напугать? — уточнил Трепов.

— Ага, ваше благородие. Ну и напугали изрядно… Анастасия Владимировна чуть в обморок не упала.

Лекарь закончил с перевязкой и помог охраннику сесть на носилки.

— Нужно в больницу, Пётр Семёнович, — сказал медик. — Осколок прошёл навылет, но мог задеть кость.

— Езжайте, — кивнул Трепов. — Мой человек приедет завтра для сбора подробных показаний.

Носилки с ранеными погрузили в машины, и медики быстро разъехались по больницам.

Трепов закончил с формальностями около трёх ночи. Криминалисты всё ещё копошились во дворе, фотографируя, измеряя, собирая образцы. Советник вышел на крыльцо, застёгивая пуговицы пиджака.

— Господин Фаберже, графиня Самойлова, — обратился он к нам. — Благодарю за содействие следствию. Сегодня днём направлю дополнительный патруль на Елагин. Усилим охрану в этом районе.

— Спасибо, Александр Фёдорович, — кивнул я.

Трепов коротко попрощался и направился к своему кортежу. Орлов семенил следом за ним с папкой под мышкой. Машины тронулись, фонари скрылись за поворотом.

Во дворе стало тихо. Только потрескивание догорающих головешек да глухие голоса пожарных, сворачивающих шланги.

Граф Михаил Игнатьевич, отец Аллы, подошёл к нам. Внешностью девушка пошла в него — те же карие глаза, атлетическое телосложение и тёмно-каштановые волосы.

— Господин Фаберже, — произнёс он вежливо, но без тени теплоты. — Нам нужно поговорить. Прошу в дом.

Итак, будет неприятный разговор.

— Конечно, ваше сиятельство.

Алла дёрнулась.

— Папа, я тоже…

— Алла, иди к себе в комнату, — перебила её мать. Голос графини звучал строго, не терпя возражений.

— Но мама, это же касается меня…

— В комнату, — повторила Анастасия Владимировна ещё жёстче. — Немедленно.

Алла посмотрела на отца умоляюще. Граф покачал головой.

Она бросила на меня полный отчаяния взгляд — спасите, защитите, не дайте им всё испортить. Но это был их дом, их семья, их правила. Дочь аристократов обязана подчиняться родителям, пока не переехала в собственный дом.

Алла опустила плечи и медленно пошла вверх по лестнице.

— Господин Фаберже, — граф указал на вход. — Прошу в мой кабинет.

Кабинет графа Самойлова был именно таким, каким я и представлял кабинет потомственного аристократа. Стены были обшиты тёмными дубовыми панелями, книжные шкафы росли от пола до потолка.

Над камином висела оленья голова с ветвистыми рогами. Здесь было ещё несколько охотничьих трофеев — кабанья голова, медвежья шкура, чучело совы.

Портреты титулованных предков висели в нишах между шкафами. Мужчины в мундирах и орденах, женщины в роскошных платьях с фрейлинским шифром.

Граф обошёл массивный письменный стол из карельской берёзы и опустился в кресло во главе. Мать Аллы заняла кресло сбоку — изящное, с высокой резной спинкой.

— Располагайтесь, Александр Васильевич.

Мне указали на стул напротив стола. Я сел, держа спину прямо. Не собирался съёживаться и демонстрировать слабость перед теми, кто был выше меня по статусу.

Граф смотрел на меня оценивающе — словно прикидывал, чего я стою, достоин ли вообще разговора. Графиня не скрывала неприязни и взирала на меня, поджав губы.

Она не выдержала первой.

— Вы подставили нашу семью под удар!

Возражать бессмысленно — она была права.

— Нападение! Разрушения! Раненые! — Анастасия Владимировна перечисляла, загибая пальцы. — Наш дом превратился в поле боя! И всё из-за вас! Не свяжись наша дочь с вами, ничего бы не случилось! Мы бы жили спокойно, как жили всегда!

Она вскочила с кресла, начала мерить кабинет шагами.

— Наша дочь могла погибнуть! — Её голос задрожал, но графиня взяла себя в руки. — Из-за вашей грязной войны с Хлебниковым! Вы втянули её в свои купеческие разборки!

Пока что я молчал. Не графиня, а до смерти напуганная мать нуждалась в том, чтобы выплеснуть гнев и страх.

— Вы подло соблазнили нашу дочь этим… сотрудничеством! — продолжала женщина, повышая голос с каждым словом. — Использовали её популярность в своих корыстных целях! Нажились на её имени! А теперь из-за вас наш дом атакован!

— Анастасия, прошу, — попытался вмешаться граф.

— Нет, Михаил! — огрызнулась графиня, не оборачиваясь. — Этот… этот купчишка чуть не погубил нашу дочь!

Купчишка. Вот мы и добрались до сути. Для графини я был и остался просто купцом — человеком низшего сословия, недостойным даже разговаривать с их семьёй на равных.

Анастасия Владимировна развернулась ко мне, глаза горели яростью:

— Вы обманули доверчивую девочку! Заманили её обещаниями славы и денег! Превратили в мишень для бандитов! И теперь смеете сидеть в нашем доме, в нашем кабинете, и делать вид, что ни в чём не виноваты⁈

— Анастасия! — Граф повысил голос так резко, что графиня вздрогнула. — Довольно!

Женщина осеклась и замолчала, но продолжала смотреть на меня с плохо скрываемой ненавистью. Потом развернулась и вернулась в своё кресло. Села, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Но пальцы сжимали ткань платья так сильно, что побелели костяшки.

Граф Михаил Игнатьевич вздохнул и потёр переносицу. Устал — это чувствовалось. Устал от нападения, от допросов, от жены, от всей этой ситуации.

Когда он заговорил, голос звучал спокойнее, но от этого не менее твёрдо:

— Господин Фаберже, моя жена права, хоть и чересчур резка в формулировках. Приношу извинения за её излишнюю эмоциональность.

Я молча кивнул, ожидая продолжения.

— Однако вы действительно подставили нашу семью под удар. Уверен, не желая нам зла. Но факт остаётся фактом. Понимаю, что Алла сама согласилась на сотрудничество с вашим Домом. Моя дочь — взрослая девушка, способная принимать решения. Я это признаю.

Он помолчал, глядя на оленью голову.

— Но теперь на нас совершено вооружённое нападение. Наш дом повреждён, люди ранены. Моя жена и дочь пережили ужас, который им никогда не забыть.

— Я готов компенсировать все убытки, ваше сиятельство, — отозвался я. — Ремонт ворот, восстановление флигеля, лечение раненых. Всё до последней копейки.

Граф покачал головой.

— Речь не о деньгах, господин Фаберже. В них мы не нуждаемся.

Он встал, обошёл стол и подошёл к камину. Остановился, положив руку на каминную полку, и смотрел на потухшие угли.

— Я не могу позволить подвергать опасности собственную семью, — произнёс граф, не оборачиваясь. Голос звучал устало, но непреклонно. — Не могу рисковать жизнью дочери и жены. Не могу превращать свой дом в поле боя. Мой долг как главы семьи — защищать свой род.

Я уже понимал, к чему он клонит.

Граф повернулся ко мне.

— Поэтому я вынужден принять тяжёлое для вас решение. Сотрудничество Аллы с Домом Фаберже будет прекращено.

Слова упали в тишину кабинета как приговор.

Я сидел, не сводя глаз с графа, но не мог не заметить удовлетворённой улыбки его супруги.