Тибо методично проверял каждый артефакт. Кулон — тоже с клеймом «П. К. Ф.», подлинник. Женский перстень с сапфиром — подписная работа. Мужской перстень со звёздчатым рубином — аналогично.

Потом перешёл к самоцветам. Развязал мешочек, высыпал содержимое на бархатную подушку.

Камни рассыпались, переливаясь в жёстком свете ламп.

Тибо взвешивал каждый на прецизионных весах, проверял чистоту под лупой, определял огранку, а Лебедев записывал характеристики в протокол.

— Уральский изумруд, пять карат ровно, — диктовал он помощникам. — Чистота исключительная, включений нет. Магический порядок — высший. Ресурс требует уточнения. Огранка кушон…

Работа заняла два часа. Тибо был дотошен, проверял каждую мелочь. Но я не возражал — профессионализм вызывает уважение.

Наконец, он закончил. Откинулся на спинку стула, снял перчатки.

— Господа, — обратился он к нам, — вы владеете сокровищами музейного уровня. Это не просто семейные реликвии. Это культурное достояние.

Помощники Тибо приступили к оформлению. Лебедев достал из портфеля специальные бланки — два экземпляра, и лист копирки между ними.

Чиновник составлял подробнейшую опись. Каждый предмет описывался детально — название, материал, точный вес, размеры до миллиметра, наличие клейма. Лена заварила чай и принесла поднос с закусками — согреться. Дом всё-таки немного выстыл за три дня.

Наконец, и с бумагами было покончено. Тибо подписал оба экземпляра размашистой подписью и поставил печать Департамента.

— Прошу расписаться, господин Фаберже. Подтверждаете, что опись соответствует действительности?

Василий пробежал глазами по тексту. Кивнул, расписался на обоих экземплярах. Тибо забрал один, а второй вручил отцу.

— Ваш экземпляр. Храните, понадобится при получении. Находку мы забираем в Департамент. Там проведём полную экспертизу — химический анализ металлов, геммологическое исследование камней, датировку артефактов. Зарегистрируем как семейные реликвии с внесением в реестр.

— Сколько это займёт времени? — спросил отец.

— Стандартный срок — три календарных месяца, — ответил Тибо. — Но, учитывая важность находки, постараемся ускорить. За пару недель, думаю, справятся.

Он был явно воодушевлён. Глаза блестели за стёклами очков — редкости он обожал, это было видно невооружённым глазом.

— Для меня честь работать с наследием Петра Карла Фаберже, — признался он. — Тридцать лет в профессии, а такой тайник изучаю впервые.

Помощники упаковывали сокровища в специальный кейс, затем закрыли и опечатали сургучом. Тибо лично проверил печати.

Комиссия готовилась к отъезду. Собирали инструменты, упаковывали блокноты и камеры.

— Как только экспертиза будет готова, мы свяжемся, — пообещал Тибо. — Господин Ушаков проконтролирует процесс.

Денис кивнул. В этот момент у него зазвонил телефон. Стандартная трель — служебный номер.

Он извинился и отошёл в сторону.

— Ушаков слушает.

Я наблюдал краем глаза. Лицо Дениса напряглось. Расслабленное выражение сменилось сосредоточенным, почти жёстким.

— Понял. Через полчаса подъеду, — бросил он и повесил трубку.

Денис обернулся и встретился со мной взглядом. Я подошёл ближе, пока Тибо прощался с отцом и Леной.

— В чём дело? — спросил я.

— Звонил Петровский. Есть информация о Фоме.

Полицейское управление на Гороховой встретило нас привычной организованной суетой.

Мы с Денисом поднялись на третий этаж — там располагались кабинеты рабочей группы, которой руководил Петровский.

Следователь явно был завален работой по самые уши. Папки с делами громоздились на столе, на полках, даже на подоконнике. Карты Петербурга и окрестностей висели на стенах, утыканные булавками с разноцветными флажками. Табачный дым стоял густой завесой, а пепельница на столе напоминала ежа.

— Господа, проходите, — пригласил он, поднимаясь из-за стола.

Мы сели. Денис устроился в кресле напротив стола, я — чуть в стороне, у окна.

— Что удалось выяснить? — Сразу перешёл к делу Ушаков.

Петровский открыл толстую папку, достал несколько листов.

— Настоящее имя этого Фомы наконец-то установлено, — сказал он и вытряхнул из пачки сигарету. — Иван Андреевич Савельев, тридцать восемь лет, пятый ранг магической силы, зарегистрирован в Москве в Богородском округе. Происходит из обедневшей купеческой семьи…

Я напрягся, услышав фамилию.

Савельев. Что-то знакомое. Что-то из глубины памяти — не праправнука Александра, а моей собственной.

— Детали биографии пока уточняются, — продолжал Петровский. — Архивы проверяют московские коллеги. Но уже известно, что семья некогда была зажиточной, затем разорилась. Отец нашего клиента умер двадцать лет назад. Мать — неизвестно где. Сам Иван крутился в разных кругах. Связи завёл хорошие — и в законном бизнесе, и в не очень.

— Когда он связался с Хлебниковым? — спросил Денис.

— Устанавливаем, — отозвался Петровский. — Но, судя по показаниям остальных задержанных, примерно восемь лет назад или ещё раньше…

Я слушал вполуха. Фамилия крутилась в голове и казалась знакомой…

Петровский перевернул страницу.

— Теперь главное. Фома-Савельев покинул Российскую империю в день ареста Хлебникова и Волкова.

— В тот же день? — переспросил Денис.

— Более того — в тот же час, — уточнил следователь. — Билет на самолёт до Лондона. Рейс в четырнадцать тридцать. Хлебникова арестовали в аэропорту в тринадцать двадцать. Савельев сел на другой рейс через час с небольшим. Кстати, у него есть гражданство Британской империи.

Денис присвистнул.

— Значит, был предупреждён.

— Скорее, быстро сориентировался или имел запасной план побега. А сейчас он за пределами нашей юрисдикции, — развёл руками следователь. — Лондон. Экстрадиции добиться невозможно — нет договора, да и доказательств прямых маловато. Всё через посредников, всё на словах.

— То есть пока что до него не добраться, — резюмировал Денис.

— Физически — нет, — согласился Петровский. — Если руководит какими-то операциями — то дистанционно. И это для нас хорошая новость. Из Лондона контролировать процессы в России не так просто. Руки не дотянутся. Исполнителей координировать сложно. Хлебникову в тюрьме это особо не поможет.

— Крыса сбежала с корабля первой, — язвительно добавил я.

Петровский усмехнулся невесело.

— Именно так. Но не обольщайтесь, господа. У таких людей всегда есть резервные планы. Савельев может руководить чем-то и из-за границы. Деньги остались, связи остались. Просто действовать будет осторожнее.

Разговор ещё продолжался минут двадцать. Петровский показывал документы, фотографии с вокзалов, выписки из гостиничных реестров. Денис задавал уточняющие вопросы.

А я думал о фамилии.

И вдруг память выдала картинку. Ну конечно! Вениамин Лукич!

Один из мастеров, который работал на меня в начале прошлого века. Вениамин Лукич был Грандмастером восьмого ранга. Самородок из низов, пробившийся талантом и упорством. Золотые руки — в прямом и переносном смысле. Всё, к чему прикасался, превращалось в шедевр.

Он работал у нас много лет и был на хорошем счету. Женился удачно, нарожали детей. Жили хорошо, в достатке, дочерей пристроили в хорошие семьи.

Но на сыне природа отдохнула.

Единственный сын Иннокентий пошёл по стопам отца — стал артефактором, но и половиной его таланта не обладал. Средний мастер четвёртого ранга. Годился для простой работы, не больше.

Мы взяли его к себе из уважения к Вениамину Лукичу. Дали шанс проявить себя, научиться. И пожалели об этом.

Иннокентий попался на попытке кражи самоцвета. Хотел подменить самоцвет — рубин на идентичную по цвету шпинель. Почти получилось. Но мой сын заметил подмену при проверке.

Скандал замяли. В полицию не обращались — не хотели позорить Вениамина Лукича. Уволили Иннокентия тихо, объяснили его отцу ситуацию.