— За справедливость, — сказал он. Голос дрогнул, но выправился. — За семью. За тех, кто не оставил нас в трудную минуту.

— За победу!

За ужином Денис рассказывал кулуарные новости.

— Коллеги из Министерства говорят, что дело Хлебникова будут изучать как образец борьбы с коррупцией. Уже составляют методическое пособие для следователей.

— А что с Куткиным? — спросила Лена. — Его же сняли с должности?

— Отправили в почётную ссылку. — Денис невесело усмехнулся. — Повезло, что не посадили.

Атмосфера была лёгкой — впервые за долгие месяцы. Мы говорили, смеялись, вспоминали. Не о плохом — о смешном. Как Василий в первый раз увидел модульный браслет и назвал его «штамповкой для бедняков». Как Лена организовала переезд в Левашово за одну ночь. Как Семёнову каждый вечер звонила жена с одним и тем же вопросом о премии.

В половине девятого раздался звонок в дверь.

Марья Ивановна пошла открывать и вернулась с выражением лица, которое обычно бывает у людей при встрече с призраками.

— Там… Графиня, барин. Самойлова…

Семья переглянулась. Денис едва не подавился шампанским. Лена спрятала улыбку за салфеткой.

— Я встречу, — сказал я и поднялся.

В холл вошла Алла — в элегантном зимнем пальто, шапке с меховой отделкой, с большой корзиной в руках. Щёки раскраснелись от мороза, глаза сияли.

— Простите, что без предупреждения, — сказала она, ставя корзину на столик. — Услышала новости и не смогла не приехать. Вот итальянские деликатесы, привезла из последней поездки…

Но мне не было дела до корзины. Мы смотрели друг на друга так, словно не виделись сотню лет.

— Я очень рад, что вы заехали, Алла Михайловна, — улыбнулся я и помог девушке снять пальто.

Она покраснела ещё сильнее.

— И я… Знали бы вы, чего мне стоило выбраться сюда.

Я проводил гостью в зал. Лидия Павловна поднялась и протянула руку:

— Ваше сиятельство! Как любезно с вашей стороны. Прошу, присоединяйтесь к нашей трапезе.

Василий жестом пригласил сесть. Алла устроилась рядом со мной — естественно, как будто именно здесь ей и было место. Денис и Лена обменялись взглядами — из тех, что означают «я же говорил».

Слуга тут же принёс приборы, а Денис налил графине игристого.

— За победу дома Фаберже, — провозгласил он.

Вечер потёк дальше — теплее, уютнее. Алла расспрашивала о суде, о подробностях приговора, искренне радовалась каждой детали. Мать оттаяла — разговорилась с графиней о каких-то светских знакомых, нашла общих родственников в третьем колене. Лена обсуждала с ней маркетинговые планы. Отец благодушно кивал, подливая себе шампанское.

— Александр, — Алла повернулась ко мне. — Через четыре дня презентация проекта?

— Да. Вовсю готовимся.

— Я буду болеть за вас.

Она сказала это просто, без жеманства. И в этой простоте было больше, чем во всех торжественных тостах за весь вечер.

За четыре дня до презентации гостиная дачи напоминала ставку командования.

Рабочая группа уже собралась в гостиной. За полторы недели бывшая дворянская комната окончательно превратилась в мастерскую — стеллажи с инструментами вдоль стен, лампы на гибких кронштейнах, компьютеры на отдельном столе. В центре, на специальном постаменте из дерева и бархата, стоял макет, накрытый белой тканью.

Я обвёл взглядом группу. Холмский, Воронин, Егоров, Лебедев. Художники — Пётр Константинович и Илья Андреевич. Проектировщики Андрей и Игорь. Все выглядели усталыми, но в глазах горел тот особый блеск, который бывает у людей, закончивших большое дело.

— Вы почти десять дней работали не покладая рук, — сказал я. — Пришло время увидеть результат.

Пётр Константинович подошёл к постаменту и одним плавным движением снял ткань.

Я замолчал. На несколько секунд просто замолчал.

Макет Драконьего яйца стояло перед нами во всём своём великолепии.

Двадцать пять сантиметров высотой, идеальной формы — и каждый миллиметр поверхности покрыт чешуёй. Тысячи мелких чешуек, каждая вылеплена и наклеена вручную, покрашена серебряной краской, имитирующей металл. Девять типов — от крупных у основания до мельчайших на вершине, с плавным, почти неуловимым переходом.

Каждая чешуйка инкрустирована кристаллом, имитирующим самоцвет. Зелёные — изумруды. Синие — сапфиры. Красные — рубины. Прозрачные — алмазы. Фиолетовые, с тем самым хамелеоновым переливом — александриты. И сотни средних камней всех оттенков, заполняющих промежутки. Общее впечатление — радужное мерцание, переливающееся при малейшем движении света. Как чешуя настоящего дракона, если бы драконы существовали.

Я начал обходить макет. Медленно, внимательно, профессиональным взглядом ювелира.

Работа филигранная. Переходы между типами чешуек плавные, без видимых стыков. Инкрустация ровная — ни один страз не выбивается из общего рисунка. Цветовой баланс идеальный: четыре стихии представлены равномерно, александриты создают акценты в ключевых точках.

Но яйцо — лишь холст. Главное — дракон.

Золотой пятипалый дракон обвивал яйцо от основания к вершине. Пятнадцать сантиметров чешуйчатого, когтистого, зубастого великолепия. Краска с металлическим блеском ложилась идеально, создавая иллюзию настоящего золота.

Я наклонился ближе, рассматривая голову. Морда выразительная — не злобная, а величественная. Глаза из крупных красных стразов, имитирующих рубины, горели внутренним огнём. Зубы из мельчайших белых кристаллов. Грива развевалась назад, создавая иллюзию движения, полёта. Хвост закручивался спиралью вокруг нижней части яйца — каждая чешуйка на хвосте прорисована отдельно.

И жемчужина. В пасти дракона покоилась жемчужина мудрости — крупная белая бусина, покрытая перламутровым лаком. Два сантиметра идеальной сферы, переливающейся в свете. Символ просветления, императорской мудрости.

— Пётр Константинович три дня лепил одну голову, — негромко сказал Воронин.

— Видно, — ответил я. — Выражение живое. Дракон как настоящий.

Основание — три яруса стилизованных облаков в традиционном китайском стиле, золотые, с завитками, символизирующими небо. Они создавали ощущение, что яйцо парит в воздухе, поддерживаемое небесными силами. А по краям облаков — мелкие стразы, завершающие композицию.

— Основание делали последним, — сказал Холмский. — Андрей рассчитал баланс, чтобы макет был устойчивым при любом наклоне стола.

Я проверил — слегка качнул постамент. Макет не шелохнулся. Стоял, как приклеенный. Молодец Андрей.

Я трижды обошёл вокруг постамента, каждый раз замечая новые детали. Вот здесь переход от зелёного к синему особенно удачен, вот тут чешуйки на брюхе дракона чуть крупнее, чем на спине, — анатомически верно. Вот тут облака переплетаются с хвостом — красиво, органично.

Я достал планшет с фотографиями оригинальных эскизов и начал сверять. Форма яйца — соответствует. Количество типов чешуек — девять, соответствует. Дракон пятипалый, восходящая поза — соответствует. Жемчужина в пасти — соответствует. Облака-основание — соответствует. Ни одного отклонения.

Я убрал планшет и повернулся к группе.

— Господа, — сказал я. — Это шедевр.

Они выдохнули. Все разом — как один организм. Воронин расправил плечи, Егоров позволил себе скупую улыбку. Пётр Константинович покраснел до кончиков ушей. Лебедев неожиданно хлопнул Холмского по спине так, что тот чуть не упал.

— Вы не просто старались, — продолжил я. — Вы создали произведение искусства. Когда настоящее яйцо будет готово — в серебре, золоте, платине, с настоящими самоцветами — оно станет одним из лучших творений дома Фаберже. А начало положили вы. Здесь, на этой даче.

— Что дальше, Александр Васильевич? — спросил Егоров.

— Заслуженный отдых, господа, — улыбнулся я. — И премия, которую супруга Семёнова так ждёт.

Через четыре дня узнаем, достаточно ли этого для победы.

Штиль ждал у ворот дачи. Я забрался в машину, и мы покатили обратно в Петербург — по тёмной загородной дороге, мимо заснеженного леса и редких деревенских огней.