Сын по духу вынужден бежать и скитаться по вересковым пустошам, пока не наступит час его возвращения. Шиллер следовал той же схеме в «Разбойниках».

Не столь буквалистски, но более верно по духу повторяют историю библейских зеркальных близнецов и полублизнецов (из коих один — помощник другого) пары Дон Кихот — Санчо и Доктор Фауст — Мефистофель. Их эпигоны доктор Джекиль и мистер Хайд дают понять без иносказаний, что мы имеем дело с внутренним конфликтом в душе человека. Вышедшие почти одновременно со «Странной историей» Стивенсона (1886) «Портрет Дориана Грея» (1891) и «Голод» Гамсуна (1890) показывают, что конфликт двойников достиг опасной остроты — на грани клинической шизофрении.

После титанической борьбы Моора, Фауста, Ивана Карамазова со своими бесовскими близнецами, после дуэлей Онегина, Печорина, Пьера Безухова с двойниками-антиподами, сыновья Агари взяли верх и нависли зловещими тенями над двадцатым веком.

Соединение

Двойники создаются не для того, чтобы враждовать, а в помощь, дополнение друг другу. Гильгамеш страдал от чувства неполноценности и тиранил свой народ, пока боги не дали ему «напарника» Энкиду. Библейский бог предложил Адаму подобрать себе пару среди всех живших существ, но «для человека не нашлось помощника, подобного ему». Поскольку так жить невозможно, то бог дополнил свое творение женой из того же материала — плоть от плоти.

Выражение «помощник» показывает, что жена была задумана как двойник (двойник двойника), функция полового партнера возникла позднее. Во всяком случае, поскольку все библейские патриархи имели наложниц, в отношениях с женой половой аспект не довлел.

Слова, произносимые во время христианского обряда венчания, свидетельствуют о том, что муж и жена рассматривались как взаимодополняющие друг друга «помощники». Этот обряд вобрал все богатство метафизических идей, связанных с двойниками. Сюда вплелись отношения между землей и оплодотворяющим ее небом, духом и материей, Логосом и Хаосом, человеком и природой, телом и душой, жизнью и смертью.

Две руки мои — месяца западный серп!
Пальцы мои — тамариск, кости небесных богов!
Весь мир — повторение меня, повторенное в тебе.

И отголоски в Библии:

Округление бедер твоих как ожерелье, дело рук искусного художника;
Живот твой — круглая чаша, в ней не истощается ароматное вино;
Чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями;
Два сосца твои, как два козленка, двойни серны;
Глаза твои — озерки Есевонские, что у ворот Батраббима;
Нос твой — башня Ливанская, обращенная к Дамаску;
Голова твоя на тебе, как Кармил...

Эти подчас сомнительные комплименты с излишне точной топонимикой характеризуют невесту как воплощение окружающего мира, в свою очередь воплощающего «второе я» царственного жениха, в котором повторены те же черты. Поэты все еще описывают своих возлюбленных в аналогичных выражениях, прибегая к древней символике (как сказано у И. Бродского, «в темноте всем телом твои черты, как безумное зеркало, повторяя»).

Бог Авраама назван женихом в «Исходе» и пророчестве Исаии. Иисус женихом въезжает на молодом осле в праздничный Иерусалим. Зима уже прошла, дождь перестал. Смоковницы распустили почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Но кто же невеста, ждущая у городской стены? Кто та блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами? Узнать ее не составляет труда: ведь по сути венчальный обряд мало чем отличается от погребального. Это начало странствия, в которое неизбежно отправляется один из любящих, оставляя на долю другого бесконечный поиск-преследование.

Ищет Нинлиль под землей своего Энлиля, попутно отдаваясь стражам ворот и перевозчикам. Ищет в ночи Суламита, натыкаясь на грубых привратников, которые срывают с нее одежду. Тягостен и полон испытаний путь Психеи в поисках Амура. Три континента пересекает превращенная в корову Ио, следуя предсказанию прикованного Прометея. Орфей спускается в царство Аида за своей Эвридикой, ублажая пением Кербера и Харона. Рыцарь Орландо впадает в безумие, преследуя Анжелику. Его путь повторяет Рыцарь Печального Образа. Хоронят невест Ромео и Гамлет, отправляясь за ними следом. Непридуманные Данте, Новалис, Эдгар По, Данте Россетти превращают свою жизнь в символическое преследование рано ушедшей возлюбленной. Жизнь разлучает, смерть соединяет. Как сказал шекспировский герой: «Убью, чтобы потом любить».

Итак, бог создал мир, чтобы повторить и дополнить себя, тем самым избавляясь от комплекса неполноценности. Итак, банальная любовная история включает раздвоение (как вариант — создание двойника, что, может быть, более точно отражает отношения между любящими), странствие, преследование, спасение и воссоединение. Венчание как заключительный акт этой истории символизирует воскресение. Ведь смерть никогда не мыслилась как конец жизни. Что означает, например, воскресение Христа? Ведь душа его не умирала. Смертей лишь один из двойников. Он как бы изменяет второй половине с ее заместительницей — смертью. («Не знал, — говорит Ромео, — что бесплотная смерть столь жадна до любви»). Но их союз непрочен. Спасшийся двойник силой своего притяжения может разомкнуть любовные объятия смерти и вернуть свою половину. Это и есть воскресение.

Иаков, возродившись после перехода через реку под именем Израиля, встретил брата своего Исава, и брат обнял его, и пал на шею его, и целовал его, и плакали. Пигмалион оживил Галатею, а Диоскуры нашли способ не разлучаться и после смерти одного из них. Это парадигматические триумфы любви как силы притяжения, как медиума, разрешающего конфликты двойников.

Глава 3.

ПЕРЕПРАВА

Метафизические идеи, упомянутые в главе 2, были и остаются общими для всего человечества. Нисколько не приуменьшая значения взаимных влияний, можно предположить, что эта общая основа предопределила параллелизм развития метафизики в различных частях света.

Природные и социальные условия, разумеется, накладывали свой отпечаток. В горах человек привыкает к более определенным и четким формам, чем в Пропитанном болотными испарениями воздухе речных долин. Выходцы из Междуречья, поселившись в Иудейских горах, превратили туманные символы предков в историю своего племени и настолько преуспели, что «реализм» Библии вводит в заблуждение даже исследователей, искушенных в сравнительной мифологии.

Г. Франкфорт утверждает, например, что «Ветхий Завет удивительно беден мифологией того типа, с которым мы встречаемся в Египте и Месопотамии» («В преддверии философии»). Странным образом осталась незамеченной египетская раздвоенность главных ветхозаветных персонажей вплоть до самого бога (который в первой и второй главах «Бытия» дважды создает мир и человека — первый раз словом, второй — ручным трудом) или практическое тождество историй вавилонской Нинлиль, преследующей возлюбленного в подземном царстве и по дороге насилуемой стражами ворот, и Суламиты из Песни песней Соломона, от которой возлюбленный внезапно «ушел» и теперь «пасет между лилий» (асфодельный луг, пастбище, заросшее лилиями — символ загробного мира у древних народов), а она ищет его и подвергается нападению стражей.

Дж. Фрэзер в книге «Фольклор в Ветхом Завете» находит в Библии множество отголосков более древних верований. В частности, борьбу Иакова с таинственным Некто он интерпретирует как столкновение героя с речным богом. Однако это толкование представляется наивным в свете всеобщей парадигмы странствия души, все элементы которой — конфликт близнецов, уход одного из них, служение для искупления вины, переправа через реку, всегда символизирующая смерть, второе рождение под иным именем и соединение близнецов — пересказаны в истории Иакова-Израиля с удивительной простотой. За немногословием библейской строки открываются метафизические бездны. В этом притягательная сила великой книги.