А здесь вдруг словно внутри разорванного мира открылся единственный верный путь.

Тонкая сиреневая линия в ярости шторма. Словно свет Май-Нур. Живая. Упрямая. Сильная. Сдержанная до боли.

И такая отчаянно не желающая умирать, что я в тот же миг понял: если не дотянусь — это будет конец не только для неё.

Для меня тоже.

Тогда я ещё не знал её имени. Не знал лица. Не знал, что упрямая двуногая дева с глазами цвета далёких зимних океанских вод сумеет за один день пройти путь от раздражённой настороженности до тихого признания “мне нужен Ариан”.

Но уже в тот миг я знал главное: это она.

Моя пара. Мой резонанс. Моя невозможность и моя истина.

Странно было признавать это сейчас, когда в комнате было так тихо, а Рейна, обычно резкая, насторожённая и собранная, спала, чуть повернув голову ко мне, словно даже во сне искала меня. Но самой страшной не была внезапность встречи.

Страшным было другое.

Что до неё я почти смирился с мыслью: для моего народа я, возможно, так и останусь тем, кого Мир не признал до конца.

*****

Мысль о матери пришла сама собой, как приходила всегда в моменты, когда всё внутри становилось слишком полным.

Её лицо я помнил смутно. Не черты даже, а ощущения. Светлые руки. Очень тёплый голос. Упругие плотные текриды цвета лиловых ягод острова с редкими отдельными розовыми нитями.

Запах соли, ночных цветов и лунной воды.

Её звалиЛиарэя . Она и правда была странной — по меркам Дома Тэйл-Наар, по крайней мере. Слишком мягкой. Слишком тихой. Слишком мало любила блеск двора и слишком часто искала одиночество там, где другие мирэны предпочитали окружение из фаворитов и мужей, музыку, яства и смертельные бои океанских питомцев.

Я помнил, как однажды, ещё совсем маленьким, циклов четырёх, проснулся и не нашёл её в покоях. Испугался, выбрался на сушу и увидел на берегу. Она иногда брала меня с собой, поэтому я знал это место.

Она сидела на камне под луной в двуногой форме, обняв колени руками, и смотрела на линию горизонта так, будто ждала, что оттуда кто-то вернётся.

Тогда я не понял, что именно вижу. Просто подошёл ближе и замер, поражённый тем, как красиво выглядит мать на суше. Почти как левайит Май-Нур. Только печальнее.

Она обернулась, увидела меня, улыбнулась — той особенной улыбкой, в которой всегда было много нежности и немного боли, — и поманила к себе.

Я сел рядом. Она долго молчала, перебирая мои мягкие волосы, не такие как у неё.

Потом сказала:

— Никогда не стыдись того, что в тебе больше одного пути. И не корись.

Я не понял. Спросил, что это значит.

Она улыбнулась тихо, поцеловала в лоб и не ответила. Попросила запомнить слова.

Вскоре её не стало.

Позже, уже гораздо позже, я пытался спрашивать о ней у наставниц, у тёти, у служанок, у старых хранительниц семейной памяти. Ответы были одинаково скользкими.

Она ушла к душе Мира. Она была больна сердцем. Была слаба. Некоторые даже радовались, что слабая ветвь королевского рода зачахла. И недовольно косились на меня. Я был мал, сначала не понимал, просто помнил. Чтобы понять позже.

Даже её имя в семье произносили редко, почти неохотно, как будто вместе с ним всплывало что-то, о чём удобнее было забыть.

Я слышал её имя только от очень старых слуг и один раз — в шёпоте левайи, которая, увидев меня двуногим на лунном берегу, побледнела и пробормотала: “Совсем как она…”

Я не знал правды. Не знал, почему о смерти матери в Доме Тэйл-Наар говорили так, будто закрывают створки раковины. Не знал, почему некоторые старшие мирэны отводили глаза, а мужчины из старой стражи замолкали, стоило мне войти в зал, где обсуждали прошлое. Не знал, отчего тётя-королева иногда смотрела на меня так, будто одновременно видит во мне и дар, и старый незаживший шрам.

Но молчание слишком редко бывает невинным. Давно это понял.

В её исчезновении было что-то, о чём здесь предпочитали не говорить. И, возможно, однажды мне придётся узнать — даже если ответ ранит сильнее, чем неизвестность.

Поэтому я вырос в правящем Доме Тэйл-Наар — не среди дальних ветвей рода, а слишком близко к сердцу власти, чтобы можно было притвориться, будто моей особенности никто не замечает.

Сын женщины королевской крови. С ярким хвостом Дома Тэйл-Наар — бирюза с золотом по чешуе, знаком рода, силы и древней линии.

И при этом — не такой, как остальные.

Слишком странная структура души для народа мии-рэнл. Слишком легкий переход в двуногую форму. Слишком много времени на поверхности. Слишком глубокое чутьё к местам разрыва и границам. Слишком своенравный для мужчины. И поэтому слишком мало настоящей взаимности с женскими особями моего народа, мирэнами. Слишком мягкие волосы и вообще не того цвета. У глубинного народа не было золотистых, как песок со дна Океана, волос.

Слишком . Это слово сопровождало меня с детства.

Слишком привлекательный для того, кого считают сомнительным. Слишком силён для того, кого хотят назвать ущербным. Слишком чужой внутри, чтобы принять меня безоговорочно.

В лицо, разумеется, почти никто не говорил лишнего. Дом Тэйл-Наар всё же не был сборищем безумцев. При королеве умели держать язык. Но у воды слух особенно острый. А дети вообще редко умеют быть милосердными.

Я помнил, как это началось.

Сначала — шёпоты нянек. Потом — недоговорённости наставников. Затем — взгляды сверстников, особенно юных мирэн, когда наступал возраст первых пробуждений энерго-контуров души и все вокруг пытались искать свои первые резонансы, или просто пробовать общаться теснее. Кто-то смеялся, кто-то смущался, кто-то уже строил союзы, кто-то ссорился и мирился. Жизнь шла своим древним путём.

А рядом со мной — ничего. Нет, мирэны обращали на меня внимание. Ещё как.

Племянник королевы. Лицо старшей линии. Сильный, привлекательный по их меркам, образованный, признанный на внешних рубежах. Улыбки, прикосновения, приглашения на подлунные воды, танцы течений, случайные встречи в садах глубины — всё это было. Мне не отказывали. Скорее наоборот. Иногда слишком охотно шли навстречу. Лишь бы получить шанс попасть в королевскую семью.

Но ни одна мирэна не смотрела на меня так, как сегодня смотрела Рейна после ритуала — потрясённо, упрямо, испуганно и всё же не в силах уже отрицать живой отклик между ними. Словно она нашла свой якорь. Истинный резонанс. С другими я чувствовал только необходимость, сдержанность и пустоту. Вежливую. Иногда приятную. Иногда красивую. Но пустоту.

И постепенно из этого начали делать выводы.

Сначала — осторожные. Потом — опасные. Не нахожу отклика в душах мирэн. Думаю иначе. И даже структура души, и проводимость энергии отличаются от того, к чему привык глубинный народ. Странный, неправильный,чуждый. А если так — не лучше ли однажды вернуть меня Миру иначе?

Отдать глубине. Это считалось не карой, а милосердием.

Эта формула в Доме Тэйл-Наар никогда не звучала как грубая угроза. Скорее, как древнее, почти ритуальное допущение. Когда течения бунтовали, разрушали дома и подводные посевы, фермы, когда дети рождались слабыми или без внутренней структуры энергии – то есть лишёнными способности ощущать и направлять ток мира, - в старые эпохи таких приносили в жертву глубинным силам, Бездне, умиротворяя рвущуюся ткань мира. Не всех. Не всегда. Но само знание об этой возможности жило в крови народа дольше, чем мне бы хотелось. Хоть и считалось в обществе дикостью. Но были и те, кто считал, что в те тёмные времена глубинный народ мии-рэнл был гораздо сильнее и опаснее, потому что следовал традициям.

Я впервые услышал это циклов в двенадцать.

Старшие мирэны говорили не обо мне напрямую — о ком-то из древних времён, о забытом мальчике из боковой линии рода, “которого следовало бы отдать Бездне раньше, чем он стал знаком распада”. Они думали, я не слышу.

Я услышал. И понял. С тех пор эта мысль уже никогда не уходила насовсем.

Меня, конечно, никто не пытался убить. При живой тёте-королеве на это не решились бы даже самые рьяные хранители старой жестокости. Но сама возможность существовала где-то под кожей двора, как ржавая игла. Неофициальная, постыдная, зато очень удобная для тех, кто не любит сложных детей и непонятных наследников.