— Ты вернулась яснее, — сказала она.

— Предпочитаю держать планку, — отозвалась я.

В её глазах мелькнула тень одобрения.

— Хорошо. Тогда можно продолжить укрепление. Если ты не против присутствия пары.

Я покосилась на Ариана.

— Нет, — сказала честно. — Наоборот.

Жрица кивнула.

— Я так и подумала.

Она поставила чашу на низкий столик и подошла ближе.

— Ляг удобнее. И не сопротивляйся потоку, когда он пойдёт. Ты слишком привыкла держать структуру, дитя суши. Сейчас от тебя требуется обратное.

Я послушалась и легла, устроившись выше на подушках. Ариан пересел ближе, так, чтобы я могла видеть его, если захочу. И это уже само по себе почему-то делало всё проще.

Жрица опустила пальцы в чашу, потом коснулась воды на моём лбу, горле, запястьях и в центре груди — там, где особенно остро ощущался внутренний узел резерва.

Сначала ничего не произошло. Потом по телу разлился холод. И сразу за ним — тепло.

Я ахнула и невольно вцепилась пальцами в край покрывала.

Сила, которую она вела, не вторгалась в меня. Она словно подсвечивала линии изнутри, помогая им расправиться, снять спазм, вспомнить собственную правильную форму. Там, где раньше всё было похоже на сжатый кулак, теперь медленно раскрывалось.

В какой-то момент я закрыла глаза. И снова увидела структуру. Но теперь не храма — свою.

Тонкие линии под кожей, живые, пульсирующие. Места старых перегрузок. Узлы жёсткого самоконтроля. Трещинки от перенапряжения. И рядом — другое свечение. Бирюзово-золотое. Не входящее насильно, а просто присутствующее рядом. Согласующее. Успокаивающее. Стабилизирующее.

Ариан.

Я, кажется, сама потянулась к нему рукой.

И почти сразу мои пальцы оказались в его ладони. После этого стало легче. Бездна Океана, какая я стала тактильная. Кошмар. Я прошлого дня уже рвала бы на себе волосы.

Сила продолжала течь.

Жрица что-то тихо напевала — не песню, не молитву, а скорее ритмическую схему, на которую отзывалась вода в чаше и жилы в стенах. Комната будто на время превратилась в малую модель храма: токи выравнивались, напряжение уходило, моё собственное тело вспоминало, как быть не полем боя, а частью мира.

Когда всё закончилось, я ещё долго лежала молча. Потом открыла глаза.

Жрица внимательно смотрела на меня.

— Ну? — спросила я хрипловато.

— Ты сильнее, чем думала о себе, — ответила она. — И жёстче, чем следовало бы.

Я фыркнула.

— Это я уже слышала.

— Но теперь, возможно, сможешь почувствовать разницу.

Она убрала чашу и, прежде чем отойти, вдруг сказала:

— Не бойся роста. Бояться стоит только разрыва с собственной природой.

С этими словами она вышла. В комнате снова стало тихо.

Я лежала, всё ещё держась за руку Ариана, и смотрела в узорной потолок.

— У вас все жрицы говорят так, будто одновременно лечат и читают душу? — спросила я наконец.

— Только хорошие, — ответил он.

— А есть и плохие? Опасный народ.

— Согласен.

Я повернула голову к нему.

— Ты тоже устал.

— Не настолько, чтобы уйти.

— А если я скажу, что не отпускаю?

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Тогда я останусь до утра. И дольше, если ты попросишь.

Проклятие.

С ним невозможно было вести обычные разговоры. Любая простая фраза внезапно становилась чем-то большим.

Я медленно села. На этот раз без той тошнотворной волны слабости. Уже лучше. Намного лучше.

Он тоже поднялся, словно готовый подхватить меня в любой момент.

— Не надо смотреть на меня так, будто я сейчас рассыплюсь, — пробормотала я.

— Ты уже падала сегодня, — напомнил он.

— Справедливо.

Он колебался всего миг, потом протянул руку и мягко убрал мне за ухо выбившуюся прядь.

Снова это его невыносимо осторожное прикосновение. Я замерла. И на этот раз не стала делать вид, будто ничего не чувствую.

— Ариан.

— Да?

— Когда ты сказал там, у воды, что я уже в твоей душе… ты ведь не преувеличивал?

Его лицо изменилось едва заметно. Стало серьёзнее. Тише.

— Нет, Рейна.

Я опустила взгляд на наши руки.

— Это пугает.

— Меня тоже.

Я вскинула глаза.

— Правда?

— Конечно. — Он чуть улыбнулся. — Просто я не считаю страх поводом отказаться от правды.

Вот поэтому.

Вот именно поэтому я всё сильнее тянулась к нему, хотя разум уже давно должен был поднять тревогу и выстроить между нами десять линий обороны.

Я медленно выдохнула.

— И что теперь?

Он посмотрел на меня спокойно.

— Теперь ты отдыхаешь. На рассвете мы отправимся к королеве. А до этого я буду рядом, если ты позволишь.

Я позволила. И, наверное, впервые за очень долгое время это решение не казалось мне слабостью.

Снаружи, за стенами храма, шумел ночной Океан. Сквозь шелест волн доносился какой-то приглушенный низкий то ли вой, то ли гул. То отдаляясь, то приближаясь. Сторожевые монстры вышли на прогулку.

Где-то глубоко под водами близ острова пульсировала жила Мира, разгоняя более тонкие ручейки энергии по всему острову и под водой. В их течении не было суеты. Только великая, древняя, ровная жизнь, частью которой были и свет, и вода, и камень, и наши тела, и то странное невозможное чувство, что связало нас.

Я легла обратно, не выпуская его руки. Потянула его к себе. Он без слов прилёг на край ложа поверх простынки, что меня укрывала. Мы смотрели в глаза друг друга.

И прежде, чем сон снова накрыл меня, подумала, что, возможно, гармония с миром начинается именно с этого момента. Не когда ты научился брать силу. А когда наконец перестал всё время воевать — с ней, с собой, с правдой собственного сердца.

Глава 8

Тот, кого должны были отдать Бездне Ариан

Я не спал почти всю ночь.

Хотя Рейна дышала уже ровно, хотя напряжение ушло из её лица, а пальцы, всё ещё лежавшие в моей ладони, больше не дрожали от внутренней перегрузки, я не мог заставить себя закрыть глаза надолго. Слишком многое изменилось за один день. Слишком быстро. Слишком глубоко.

Я лежал на боку рядом с ней в тихих покоях Май-Нур и смотрел, как тонкий серебристый свет течёт по стенам, как жилы храма пульсируют в лунном ритме, как под веками у неё иногда едва заметно движутся глаза, будто даже во сне она не перестаёт что-то вычислять, изучать, сравнивать.

Рреэй-на…

Я медленно прокатывал её имя внутри себя, почти как вкус, почти как молитву. Оно уже успело стать частью его дыхания. И это было так странно, так невыносимо правильно, что временами я боялся даже думать об этом слишком ясно — вдруг спугнёт.

Но нет. Мир ответил. Май-Нур донесла отклик.

И её рука в моей была реальнее любой давней мечты.

Я смотрел на неё и всё ещё не до конца верил, что не ошибся. Что там, в шторме, когда Завеса рвалась под чужим напором, я действительно услышал не просто зов о помощи, не просто человеческую искру на краю гибели, а тот отклик, которого ждал всю жизнь, сам уже почти перестав понимать, чего именно жду.

Я помнил этот миг слишком ясно.

Вода вздыбилась под ветром. Течения метались неправильно. В глубине шла рябь по самой ткани границы, и вся моя сущность сжималась от ощущения надвигающегося разрыва. Я уже тогда чувствовал, что с Завесой происходит что-то не то. Слишком часто в последние годы. Слишком грубо. Слишком целенаправленно. Искажения хорошо маскировались под естественную реакцию пространства в месте аномального уровня силы. И даже со средним уровнем развития энергоконтуров души их нельзя было ощутить. Но тот шторм был иным даже на фоне остальных — словно кто-то не просто трогал границу, а пытался проткнуть её изнутри и снаружи одновременно, сделав из нашей исторической защиты инструмент манипуляции пространством.

А потом в этом хаосе вспыхнула она. Не светом даже — узнаванием.

Её энергия ударила сквозь бурю не как чужая. Чужих я чувствовал и раньше: отбившиеся от группы охотники на глубинных чудищ, потерявшиеся детей, раненые стражи, левайит в медитации-сонастройке, мирэн при дворе, которые мне с вежливой настойчивостью предлагали “рассмотреть ближе” преимущества брачной связи, предлагая мне иллюзорный выбор лишь из-за моего происхождения. Все они были отдельными, различимыми, иногда красивыми, иногда сильными, иногда опасными. Но никогда — своими.