И именно в этот момент я окончательно поняла разницу.

Для двора двуногость была уступкой. Для жриц — служением.

Хорошо устроено. Чужая культура становится куда понятнее, если перестать мерить её своими привычками и начать смотреть, кому что позволено и почему. Академия бы мной сейчас гордилась. Или, что вероятнее, потребовала бы срочно сдать письменный отчёт на десять страниц.

Я поднялась на уступ следом и коснулась камня в основании костяного ожерелья.

Камлан отозвался сразу.

По коже прошла знакомая прохладная вибрация, словно невидимая оболочка вокруг тела дрогнула и начала сворачиваться. Энергоконтур, всё это время выравнивавший для меня среду, мягко истончился, отступил и растворился. Никакого удара, никакой резкой перемены — просто в один момент исчезло едва заметное ощущение преграды между мной и внешним миром.

Я шагнула сквозь мерцающую пленку контура, и вода мгновенно отступила. Одежда осталась сухой. Я глубоко вдохнула воздух, поражаясь тому, как естественно это было устроено. У нас, в Империи, чтобы выстроить сухой док или подводный колокол, печатникам приходилось возводить жесткие матрицы, которые грубо отталкивали воду, постоянно требуя подпитки.

Здесь же контур не отталкивал Океан. Ондоговаривался с ним. Энергия Мира просто разделяла среды, как масло и воду, удерживая баланс. Ариан тоже шагнул на сухой уступ, и его хвост плавно перетек в человеческие ноги. Я услышала его глубокий выдох.

— Наконец-то можно нормально говорить, — с легкой улыбкой произнес он на моем родном имперском. Его акцент был странным — древним, певучим, с чуть растянутыми гласными, но слова строились безупречно.

— Под водой вам говорить сложнее? — спросила я.

— Под водой мы почти не используем голосовые связки, — ответил он, поправляя тунику. — Народ мии-рэнл общается там эхолокацией, ультразвуком, энергетическими вибрациями воды. Это быстрее и передает эмоции напрямую. Человеческая же речь требует воздуха. Поэтому сухие зоны во дворце — это не только дань традициям или места для встреч с жрицами. Это наши залы переговоров. Там, где нужно взвешивать слова, а не транслировать эмоции на весь Океан.

Я кивнула ему, наконец почувствовав под ногами нормальную сухую поверхность. Не думала, что буду так рада каменному полу.

Плиты были гладкими, тёплыми, тщательно отполированными, выложенными мозаикой из чёрного камня, светлого перламутра, резных раковин и голубоватого минерала, который будто держал в себе собственный мягкий свет. Я машинально опустила взгляд, оценивая не только красоту, но и устройство. Узор не был хаотичным: спирали течений, дуги волн, хищные морды древних существ, лунные знаки и переплетённые родовые линии складывались в систему, в которой, я была уверена, половина символов наверняка читалась как статус, история или предупреждение.

Сухо. Действительно сухо. Я аккуратно оглянулась. Едва сдержала желание прикоснуться к ровной водной толще за своей спиной.

Затем я провела ладонью по рукаву, по подолу, быстро коснулась волос. Всё осталось в порядке. Ткань не отсырела, косы не расползлись. Значит, моя первичная догадка была верна: камлан удерживал не только дыхание и давление, но и отдельный контур среды. Полезно. И очень, очень дорого с точки зрения любой военной логистики.

Потом я подняла голову и наконец увидела зал целиком. Малый тронный зал не просто осушили ради меня.

Центральная сухая терраса, на которой, видимо, мне предстояло стоять, была окружена кольцами водных ярусов и амфитеатров. За прозрачными силовыми границами продолжала жить вода, и именно там располагалась большая часть двора. Мирэны висели в глубине полукольцами, скользили между колоннами, замирали у широких уступов, опирались на края водных галерей. Им не нужно было становиться двуногими, чтобы смотреть, судить, присутствовать и давить массой чужого внимания.

Умно. Даже слишком.

Мне оставили сушу, чтобы я могла дышать свободно и говорить по-человечески. Себе они оставили преимущество родной стихии.

Позади трона тянулась живая водная завеса. Не декоративный фон — скорее приручённый кусок самой глубины, заключённый в архитектурную форму. За прозрачной стеной текли серебристые световые линии, медленные, холодные, почти гипнотические. Купол наверху был не закрыт стеклом — здесь, разумеется, не использовали стекло так, как у нас, — а выстроен из пересекающихся арок, кристаллов и удерживающих контуров, через которые лился рассеянный внешний свет. Между колоннами, тонкими и высокими, будто вырезанными из костей морских гигантов, сияли в нишах кристаллы тока мира. Мягко, без резкости, но достаточно, чтобы перламутр на стенах переливался холодной луной и глубинной синевой.

И, как будто этого было мало, весь зал сиял ещё и придворными.

Вот это, пожалуй, было самым неожиданным.

Если бы кто-то на поверхности сказал мне, что однажды я увижу подводный двор и первым моим выводом будет “у них тут хищный гламур”, я бы, наверное, предложила этому человеку проверить голову. Но других слов у меня не находилось.

На коже придворных светились тонкие узоры. Не грубо, не ярмарочно, а изысканно: вдоль ключиц, по плечам, вдоль скул, на висках, у линии челюсти. Где-то это были едва заметные световые линии, где-то — рассыпанные блёстки, напоминавшие звёздную пыль, где-то — целые орнаменты, нанесённые, как я предположила, каким-то стойким составом из глубинных растений и минеральной пыли. Под водой такая косметика не исчезала — наоборот, оживала. В текриды были вплетены нити, жемчужные капли, полупрозрачные пластинки, крошечные светящиеся подвески. Даже плотная матовая кожа мирэнов казалась как будто подсвеченной изнутри энергией. А в тени глаза некоторых отливали слабым хищным блеском.

Красиво. Очень. И абсолютно не похоже на безопасочную красоту.

Это был не тот вид великолепия, которым любуются издалека. Это была часть силы, статуса, брачной политики, демонстрации здоровья, рода, власти — чего угодно, только не безобидного украшательства.

Пока я всё это отмечала, взгляд сам собой нашёл трон. И королеву.

Она встретила меня в двуногой форме.

Это, пожалуй, поразило меня сильнее, чем сам факт осушённого зала. Для такого народа выйти навстречу чужачке на двух ногах — не жест удобства. Это тщательно отмеренный политический шаг. Значит, меня действительно принимали не как случайную выжившую, не как трофей и не как нелепое приложение к Ариану.

Меня признавали тем, ради кого изменили саму форму приёма. Или может только сделали вид, чтобы усыпить мою бдительность.

Саэлирра из Дома Тэйл-Наар.

Высокая. Неподвижная. С лицом, на котором жёсткость и красота не спорили, а усиливали друг друга. Её текриды были глубокого зелёного цвета с голубыми прожилками, что вероятно перекликались с цветом её хвоста, если он точно такой же как у Ариана.

На королеве была многослойная туника цвета глубокой бирюзы с серебристо-тёмными переливами. Верхние полупрозрачные слои двигались от малейшего жеста, как тонкая морская дымка. Плечи и грудь были прикрыты сложной комбинацией ткани, гибких перламутровых пластин и тонких переплетённых нитей из металла и прозрачного минерала. Не доспех. Не платье в человеческом понимании. Нечто среднее между облачением, украшением и знаком ранга.

Её руки от запястий до предплечий обвивали браслеты и спиральные нити с жемчужинами и незнакомыми камнями, в которых жила мягкая глубинная подсветка. На щиколотках поблёскивали тонкие обручи. Она была босиком, и это не делало её менее величественной. Напротив. Возникало ощущение, будто обувь была бы здесь чем-то слишком грубым, почти оскорбительным для образа.

Но сильнее всего меня поразил венец. Точнее — то, что заменяло корону. Над её висками и лбом поднимались тонкие ветвистые рога.

Не настоящие, конечно. Искусно созданные из светлого металла, кости и золотисто-перламутрового материала, они уходили вверх мягкими ответвлениями, напоминая маленькие оленьи рога — если бы те придумал художник, выросший на морском дне и одержимый идеей сделать их царственными. По ветвям были рассыпаны жемчужные капли, голубые и зелёные камни, тонкие подвески. Это не выглядело ни сказочно, ни мило.