— Она имеет большой вес?

— Очень.

— А то, что она себе позволила сегодня?

Он отвёл взгляд, и это было красноречивее любого немедленного ответа.

— Это не просто несдержанность, — сказала я тихо.

— Нет.

— И не случайная оговорка.

— Нет.

В комнате стало немного холоднее. Или это мне только показалось.

Я подтянула ногу ближе к себе и обхватила колено рукой.

— Ариан… — я подбирала слова осторожно, — это слово. То, что она сказала. О тебе.

Он молчал. Слишком долго для человека, которому действительно нечего об этом думать.

Потом он медленно ответил:

— Я не знаю, что именно она имела в виду. Точнее… — он коротко усмехнулся без веселья. — Возможно, знаю достаточно, чтобы не считать это пустым выпадом. Но не знаю достаточно, чтобы утверждать.

Я повернулась к нему всем телом.

— Ты хочешь сказать, что и сам об этом думал?

Он не стал отнекиваться. За что, кажется, я уважала его ещё сильнее.

— Когда ты растёшь, чувствуя, что часть двора смотрит на тебя как на не вполне своего, рано или поздно начинаешь задавать себе некоторые вопросы.

Мне стало очень тихо внутри.

Не жалость. Хуже. Глубже. То тяжёлое тёплое чувство, которое возникает, когда впервые по-настоящему понимаешь чью-то многолетнюю внутреннюю усталость.

Я не знала, что сказать. Поэтому спросила о другом:

— Королева знает?

— Если знает, то не говорит, — сказал он. — А если не говорит она, значит, сейчас не время говорить и мне.

Мне это не понравилось. Очень.

Но я понимала логику. Дворы редко выдают правду сразу. Особенно ту, которая способна поколебать что-то большее, чем чьи-то чувства.

Я отвернулась к окну, чтобы дать ему возможность не смотреть на меня в этот момент.

И именно поэтому снова увидела в памяти янтарно-золотые глаза маленького дракона за барьером.

— Ариан, — сказала я совсем другим голосом.

— Мм?

— Как можно заставлять таких существ драться?

Он понял мгновенно, о чём я.

Его лицо потемнело.

— Рейна…

— Нет, правда, — я повернулась к нему. — Ты видел их глаза. Особенно у аэшара. Там не пустота. Не звериная слепая ярость. Он понимает. Он устал. Он давно понимает, что происходит. Как ваш народ может смотреть на это и называть развлечением?

Ариан опустил взгляд. Провёл пальцами по краю створки, будто собираясь с ответом.

— Я не знаю, как оправдать это так, чтобы тебе стало легче, — сказал он наконец. — Потому что мне самому не легче.

Это было честно. И именно поэтому я ждала продолжения молча.

— Часть существ действительно почти неразумны, — продолжил он. — Хищны, сильны, опасны, но не более. Другие… сложнее. Аэшары — из самых сложных. У них есть собственная структура ядра. Плотная. Сильная. Они чувствуют. Помнят. Выбирают.

— Тогда почему он подчиняется?

— Не подчиняется, — тихо поправил Ариан. — Его удерживают.

Я замерла.

— Чем?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Контуром. И кладкой.

Перед внутренним взглядом снова встала та боковая чаша. Яйца. Детёныш за перегородкой.

— То есть… — я медленно вдохнула. — Это она? И её держат потому, что у них её кладка?

— Да.

Меня затопило таким глухим гневом, что пришлось поставить чашу на ложе, чтобы не раздавить её пальцами. Печать на запястье налилась энергией. А в груди немного запекло.

— Это отвратительно.

— Да.

— И никто не считает это проблемой?

— Некоторые считают. Но недостаточно громко.

Я коротко, жёстко рассмеялась. Без веселья.

— Вот это уже очень похоже на мой мир.

Он протянул руку. Не резко. Просто положил ладонь рядом с моей, оставляя мне выбор.

Я сама вложила в неё пальцы.

Соприкосновение отозвалось сразу. Его тихая, глубокая сила скользнула по моим каналам так знакомо, что сдерживать дыхание стало почти невозможно.

— Если бы это зависело от меня, — сказал он, глядя на наши переплетённые руки, — я бы отпустил многих из тех, кого здесь держат ради страха, зрелища или престижа. Но некоторые узлы нельзя рвать сразу. Только если хочешь обрушить всё.

— Я знаю.

И я правда знала. Именно поэтому не разбила перегородку сегодня. Именно поэтому всё ещё сидела здесь, а не шла искать способ выпустить драконёнка среди ночи.

Хотя мысль была очень соблазнительной.

Я медленно выдохнула.

— Всё равно я не могу перестать об этом думать.

— И не переставай, — ответил Ариан. — Просто не делай это в одиночку.

Я посмотрела на него. Слишком долго. Слишком внимательно.

Потом тихо сказала:

— Иногда ты говоришь такие вещи, что мне хочется или немедленно тебе поверить, или стукнуть тебя чем-нибудь за чрезмерную правильность.

— Какое из двух желаний сильнее?

— Зависит от того, насколько близко ты сидишь.

Он чуть подался вперёд.

— А сейчас?

Я ощутила, как предательски теплеют щёки.

— Ариан.

— Всё, молчу, — он улыбнулся, но всё же не отодвинулся.

Мы ещё немного посидели молча, глядя в окно и понемногу доедая принесённое. Я отдала должное настою — тёплому, чуть терпкому, травяному. Затем откинулась на один бок, подпёрла голову рукой и посмотрела на него.

— Ты ведь понял, что я увидела ту сцену в зале.

— Какую именно?

— С аристократкой и её мужем.

Он замолчал. На этот раз почти сразу стало ясно, что понял.

— Да, — сказал он.

— Это нормально у вас?

Он чуть скривился. Не лицом — чем-то глубже.

— Нормально в смысле привычно? Да. Нормально в смысле правильно? Это зависит от того, кого спросить.

— А если спрошу тебя?

Он некоторое время молчал. Потом ответил очень спокойно:

— Я считаю, что власть не становится красивее только потому, что к ней привыкли.

Этого было достаточно, чтобы внутри у меня что-то окончательно встало на место.

Потому что я и так уже видела его силу. Но теперь видела ещё и то, что он не слился с нормой своей среды до полной слепоты.

Я не знала, что хуже: всё ещё стоять рядом с мужчиной, который одним спокойным движением мог выбить у меня почву из-под ног, или уже начать привыкать к тому, что рядом с ним мне спокойно.

Оба варианта выглядели подозрительно.

Я убрала руку, хотя ощущение его пальцев на моей коже ещё держалось — тёплое, тихое, почти как отзвук контура после хорошей печати. И посмотрела в окно, будто там, снаружи, среди водных мостов, башен и светящихся жил, срочно имелось что-то настолько важное, что требовало моего немедленного внимания.

Ничего нового там не имелось. Всё та же глубинная красота. Всё тот же пульс огромного города. А внутри комнаты было слишком много всего.

Молчания. Близости. Недосказанности. И этой новой, почти пугающей привычки не напрягаться рядом с ним до последней жилки.

— И всё же, — сказала я, не оборачиваясь, — это очень скверное свойство характера.

— Какое именно? — тихо спросил Ариан.

— Быть таким… разумным, когда хочется на кого-нибудь орать.

— Я могу начать вести себя хуже, если тебе будет комфортнее.

Я всё-таки фыркнула и повернулась. Он уже улёгся на бок поверх покрывала, подперев голову рукой, и смотрел на меня с тем выражением, от которого становилось и легче, и сложнее одновременно.

— Нет уж, — пробормотала я. — На сегодня с меня достаточно потрясений.

Он чуть улыбнулся.

— Хорошо. Тогда спрошу иначе. Ты всё ещё сердишься?

— На что именно? Список длинный.

— На меня.

Я задумалась. На самом деле — нет. Не по-настоящему. Я была раздражена, выбита из равновесия, в шоке от происходящего, насторожена из-за двора, жриц, политики, странных слов, дракона и всего остального. Но не на него.

Это признание мне самой не понравилось. Поэтому я ответила:

— Иногда.

— Уже лучше, — заметил он.

— Для кого?

— Для меня.

Я снова фыркнула, под его тихий грудной смешок.

Я сдалась и всё-таки легла поудобнее, тоже на бок, лицом к нему. Между нами оставалось расстояние меньше вытянутой руки, и я почему-то ощущала его почти физически. Не как неудобство. Как выбор. Один маленький шаг вперёд — и его уже не будет. Один шаг назад — и будет снова. Глупо, но именно это внезапно показалось важным.