Первую помощь раненым оказали. Но полноценного лечения никто дать не мог.

Я владела многими печатями. Мой резерв после соединения с ядром мира стал пугающе огромным. Я могла делать то, что еще недавно сама сочла бы невозможным.

Но лечение никогда не было моей сильной стороной. И потому, когда я спустилась в бывшую каюту лекаря, она же лазарет. Внутри у меня было тяжело.

Там лежали несколько матросов. И старший лейтенант Андре Олланд. Именно он взял на себя командование после того, как меня смыло штормом. Он пострадал больше всех.

Моя правая рука. Он был моим ровесником и товарищем по выпуску. Мы сдружились на третьем курсе. Наше общение строилось изначально на взаимном признании достоинств друг друга. Потом стали поддерживать друг друга.

Лейтенант Олланд был плох.

Забинтованная рваная рана на животе, перевязанные руки, глубокие порезы на ногах, лицо в ссадинах. Бледный, с синевой под глазами, он дышал тяжело и неровно. Некому было даже поставить стабилизирующие печати! Трагическое стечение обстоятельств.

Мне стало физически больно смотреть на него.

Я присела рядом. Он слабо шевельнулся, приоткрыл глаза и попытался улыбнуться.

— Что же ты так неаккуратно, старший лейтенант Олланд? — тихо спросила я.

— Опять неудачно споткнулся, — прохрипел он пересохшими губами.

Даже сейчас держался молодцом. Бездна. Из него вышел бы великолепный капитан. Я и правда хотела рекомендовать его на повышение, когда все закончится.

— Очень неудачно, — сказала я. — Так, что смертельно приложил глубинного спайка?

Он еле заметно поморщился.

— Подумаешь. Мелочи для лейтенанта капитана Эстервальд.

Я все-таки улыбнулась. Андре скользнул взглядом куда-то мне за плечо, но потом снова сосредоточился на мне.

— Я рад, что ты цела. Расскажешь потом, где пропадала… и кого угробила на этот раз?

Я тихо фыркнула.

— Ну, как тебе сказать… Пару жизней я точно загубила. Вот этих двух, которые рискнули стать моими супругами. — я махнула рукой на мужчин, что стояли по обе стороны от входа в лазарет, подпирая двери.

Глаза у Андре стали почти круглыми.

— Сразу двух?

Я неловко улыбнулась, показала ему брачные печати и покачала головой.

— Все расскажу потом. Не трать силы. Тебе нужно поспать. Вот проснешься — и я тебе такое покажу, что сам пожалеешь, что тебя не смыло в Океан со мной.

Он слабо хмыкнул, едва улыбнувшись. Мы оба понимали, что он может и не проснуться. Но оба храбрились, что все еще впереди. Я не хотела показывать ему своё сочувствие.

Я помогла ему выпить обезболивающий отвар. Андре тяжело задышал, прикрыл глаза, почти сразу проваливаясь в мучительный, рваный сон. Он едва слышно застонал и инстинктивно придержал живот.

Бездна. Как же он мучился. И как же я сейчас ненавидела собственное бессилие. Я только сформировала стабилизирующую печать. Чтобы поддержать циркуляцию искры по его каналам. Дела были более чем плохи. Даже без специализации я прекрасно видела, как его искра угасает, каналы истончаются, перестав гонять энергию. И, следовательно, организм боролся с заживлением и одновременно с заражением на последнем издыхании. Я почувствовала, как глаза предательски защипало. Порывисто встала с табуретки, сжав кулаки. Отвернулась к иллюминатору.

Ариан и Рахавель все это время стояли у входа молча. Я чувствовала, что Ариану больно от того, что чувствую я. Но не хотел при матросах проявлять эмоции.

Рахавель вдруг шагнул вперед.

— Думаю, я смогу помочь, — сказал он спокойно.

Я резко обернулась и только тогда поняла, что по щекам у меня уже текут слезы.

С досадой стерла их ладонями и повернулась к ним.

— Как?

Он коснулся пальцем виска.

— Все здесь знания. Драконы иначе видят энергию. Иначе воспринимают тело, потоки, узлы, повреждения. Мы можем не просто лечить рану снаружи. Мы можем восстановить нарушенный рисунок жизни изнутри. Я попробую. Раньше…Все так умели.

Сейчас я была готова поверить в любое чудо. Если Рахавель говорил, что может — значит, я поверю.

Он подошел к Андре и опустился на табуретку у койки умирающего.

Его лицо стало совершенно сосредоточенным. Взгляд — глубоким, неподвижным. По его рукам вспыхнули тонкие золотисто-белые линии, ветвясь выше, к шее, к вискам. Глаза засияли мягким светом. По рогам прошли золотые всполохи, и брачная печать на его запястье тоже пульсировала.

Он поднял руки над раненым животом Андре. Воздух словно стал плотнее. Я ощутила концентрацию энергии и её пульсацию в ядре Рахавеля. Даже его ядро было устроено иначе чем у нас с Арианом. Оно словно было более сложным.

С кончиков пальцев дракона потянулись тончайшие световые нити — не просто свет, а будто живая карта энергетических потоков. Они уходили под кожу, просвечивали ткани, выстраивали перед ним невидимый мне узор повреждений. Я лишь ощущала это как сложнейшую систему каналов, в которой где-то были разрывы, где-то застой, где-то темные сгустки боли и заражения.

Рахавель работал осторожно, почти ювелирно.

Сначала он нашел самые крупные нарушения энергетического рисунка — там, где удар чудовища словно смял внутренние потоки и нарушил связь между тканями. Потом начал медленно распутывать их, как если бы восстанавливал порванную сеть из сотен тончайших нитей.

— Зверь, что его ранил, повредил не только плоть, но и энергоканалы. Глубинные чудовища на примитивном уровне, но всё же могут направлять ток мира, применяя на охоте, — лекторским тоном прокомментировал дракон. Теперь ясно, почему Андре практически не восстанавливался после ранения.

Золотисто-белое свечение сгущалось. Над раной сформировалась полупрозрачная сфера.

Позже Рахавель объяснил мне, что сначала он стабилизировал ядро жизненного импульса — ту глубинную вибрацию, на которой тело вообще продолжает бороться. Затем очистил очаги внутреннего заражения, сжигая их не огнем, а выверенно направленным потоком энергии, чтобы не повредить здоровые ткани. После этого он запустил ускоренную регенерацию: не просто заставил плоть срастаться, а восстановил правильный порядок заживления — изнутри наружу, слой за слоем, канал за каналом, волокно за волокном.

Это было не быстро. И оттого казалось еще более настоящим. Не волшебство, а древняя наука. Делать похожее чудо в исцелении у нас могли только лучшие из лучших. А дракон работал с чистой энергией, не используя медикаменты, иглу и нить, как действовали бы обычные лекари. Последние использовали энергию в лечении, но не с таким размахом.

Почти два часа он сидел над Андре. Мы с Арианом расположились тут же. Нам принесли воду. Рахавель отказался, полностью сосредоточенный на лечении. Несколько раз к нам заглядывали, но я шепотом велела никому не мешать и заниматься своей работой.

Понемногу у раненого выровнялось дыхание. Сошла болезненная судорога с лица. Появился едва заметный румянец. А главное — я отчетливо почувствовала, как его сон меняется. Становится глубже. Тише. Спокойнее.

Жизнь больше не срывалась в пропасть. Она держалась. Его ядро словно расправило внутренние структуры и начало активно пульсировать, гоняя энергию по каналам, помогая излечивать организм. У людей с развитой искрой исцеление всегда проходило быстрее.

Когда я подошла ближе и осторожно убрала с лица Рахавеля упавшую прядь волос, он, не отрываясь от работы, едва заметно потерся виском о мою ладонь. Совсем как большое, опасное и очень упрямое существо, которому важна моя близость даже в момент полной сосредоточенности.

— Осталось немного, — тихо сказал он.

Потом поднял на меня свои невозможные золотые глаза и мягко улыбнулся.

— Ты тоже так сможешь. Я научу тебя.

У меня сжалось сердце. Когда лечение наконец завершилось, на животе Андре остался большой, грубый и рваный шрам. Но шрам был несравнимо лучше могилы.

Я еще долго смотрела на него, не в силах до конца поверить в только что увиденное. На моих глазах произошло чудо.