А заведение уже начали разносить, и многие гости спасались бегством…

Ни Реньяро, ни уличным удальцам дожидаться стражи не захотелось. Магохранитель остался со своим господином, а они пятеро с достоинством удалились. Реньяро от души поблагодарил новых друзей и отсыпал им деньжат из выигрыша, а те великодушно предложили обращаться, буде в них возникнет нужда.

И поскольку час был уже совсем поздний, Реньяро наконец отправился все-таки домой.

Он жил в Торговой секции, на улице Канатчиков у Большого канала, в маленькой квартирке над табачной лавкой. Принадлежала лавка, конечно, не Реньяро, хотя он и любил представляться табачным фабрикантом. Входил Реньяро обычно с заднего входа, по приставной лестнице, но сегодня прошел к парадному, к двойной двери, над которой висел колокольчик.

— Монету, добрый господин? — донесся хриплый, прокуренный голос. — Одно зольдо для бедной матери!..

Прищелкнув пальцами, Реньяро бросил Жвале серебряную арфу, и та исчезла в грязных лохмотьях, а трясущаяся голова дернулась — все чисто, стража не появлялась, Реньяро никто не искал.

Невероятно уродливая одноглазая нищенка с огромным животом сидела здесь почти круглосуточно. Редких добросердов, бросавших ей медяки, она хрипло предлагала ублажить, от чего добросерды шарахались в ужасе.

Все они были из других концов города — местные отлично знали эту мымру и не подавали ей ничего и никогда. Жвала таскала свое громадное пузо уже много лет, но беременной, разумеется, не была. Было ей уже за шестьдесят, и — хотя об этом знали уже немногие — была она мужиком.

Омерзительный старик-старуха приглядывал за всем, что происходило на улице Канатчиков, и отнюдь не только Реньяро платил Жвале за то, что смотрит в оба… да, иронично звучит по отношению к одноглазому.

В табачной лавке папаши Хмери пахло так, что кружилась голова. Хорошенькая приказчица обслуживала покупателя — нелепо одетого полного мещанина, который нюхал то из одной пачки, то из другой, делая вид, что в этом разбирается.

Приказчица без умолку щебетала, описывая достоинства то одного сорта, то другого, советуя одни табаки и — по секрету, пока хозяин не слышит! — отговаривая от других. Мол, вот этот, честно говоря, нехорош, а вот этот — ну вы и сами видите! — хоть и хороший, но контрафакт, подделка. Зато вот этот…

— М-м-м, какой великолепный табак!.. — закатил глаза мещанин, с наслаждением втягивая аромат.

Реньяро затаенно улыбнулся. На самом деле во всех пачках один и тот же сорт — самый дешевый из всех. Никаких десятков сортов со всех концов света — только дрянной вонючий табачишко, который папаша Хмери скупает оптом, а потом превращает в элитное зелье для избранных.

Конечно, это не основное его дело. Табаком тут торгуют только для прикрытия. Подмигнув приказчице, Реньяро отдернул неприметную занавеску и оказался в мастерской, где трудился сам папаша Хмери.

В отличие от своей дочери (да, та красотка за стойкой — его родная дочь), выглядел он неказисто — коренастый, поперек себя шире, горбатый, да еще и полуслепой. На носу сидели очки такой толщины, что глаза за стеклами казались огромными. Но пальцы папаши Хмери были пальцами пианиста, в юности он был искусным карманником, а потом, после одного неприятного случая, переквалифицировался в ювелиры.

Раньше тут была мастерская фальшивого жемчуга. Папаша Хмери покрывал заполненные воском стеклянные шарики лаком, смешанным с толченой рыбьей чешуей — и никто в целом свете не мог отличить его жемчужины от настоящих. К сожалению, секрет узнали другие, таких мастерских появилась целая прорва — и в результате цены на жемчуг упали так, что папаша Хмери сменил занятие.

Сейчас он занимается порчей монет. Золотая монета обрубается по краям, металл изнутри вырезается, вместо него впаивают сплав олова и свинца, а потом аккуратно затирают и выравнивают. Со стороны монета кажется безупречной, вес не меняется, а у папаши Хмери появляется зерно золота. С каждого испорченного дукатона он получает две-три арфы чистой прибыли, а с иностранных авриев, фрозентариков и октогонов — и того больше.

Реньяро выложил перед ним одиннадцать золотых кругляшков — и у горбатого ювелира загорелись глаза. Нет монеты тяжелее, чем мистерийский орб. Правда, порча их может навлечь неприязнь Кустодиана, а шпики чародеев — это не то, что таймуранская стража, тупая и продажная.

— Очень хорошо, очень хорошо, — проскрипел папаша Хмери, глядя на орбы в златопроверник. — Угу, угу. Угу. Очень настоящие. Деньгами или товаром?

— Давай мой заказ и… дай глянуть на ассортимент, — сказал Реньяро, изучая витрины.

Кроме порчи монет папаша Хмери производит разного рода… инструменты. Делает, например, поддельные кости для шулеров. К одним костям прикрепляется невидимая щетина, благодаря которой одна из сторон почти никогда не выпадает. В другие заливается свинец для смещения центра тяжести, благодаря чему одна из сторон выпадает гораздо чаще других. У некоторых костей стачиваются фаски, у других — делаются выпуклые грани, у третьих — скашиваются плоскости. Есть кости с неверной разметкой, на которых невозможно выбросить некоторые суммы.

Карманники приходят к нему за потайными лезвиями, тонкими ножичками, «пальцами-крючками» и особыми перчатками. Взломщики, домушники и «ночные люди» — за отмычками, ложными ключами, специальным воском для слепков, «темными фонарями» и крохотными, но очень прочными ломиками. Наемные убийцы-брави… об этой стороне Реньяро знать не хотел.

Сам он периодически заказывал папаше Хмери особые предметы. Для одной проказы была нужна табакерка с тайным отделением, для другой — поддельная печать купеческой гильдии, для третьей — фальшивый рубин. Кольцо с крошечным зеркальцем на пальце Реньяро — тоже работа папаши.

Сейчас на стол легла монета. Самая обычная серебряная арфа, с крылатым львом с одной стороны и… точно таким же крылатым львом с другой.

— Лев или струны? — насмешливо осклабился папаша Хмери, когда Реньяро подбросил монету. — Это стоит пяти дукатонов?

— Пять дукатонов за одну арфу… — цокнул языком Реньяро.

— По одному за каждого из львов, по одному за каждый из моих глаз, которые их не видели, а пятый — за мой язык, который завтра не окажется прибит к двери.

Конечно, Реньяро расплатился. Пять дукатонов — это дешево за такое произведение искусства. Монета очень тонкая, почти неотличимая от настоящей, а пригодиться может во множестве проказ.

Кроме двусторонней монеты он взял еще несколько вещиц и безделушек, нужных в работе или способных заинтересовать разинь и простофиль. Трюки, фокусы, полезная мелочишка. Один из орбов ушел на это полностью, а остальные папаша Хмери обменял на серебро и свои порченые дукатоны. По хорошему, выгодному курсу.

Какой-то миг Реньяро колебался, даже сунул руку за пазуху, но потом передумал и распрощался. Поднявшись по ужасно скрипучей лестнице, он повесил на крюк камзол, снял шпагу и плюхнулся в глубокое кресло. Суетный выдался день, хлопотный и едва не закончившийся побоями.

Эта квартира — та самая, в которой жили его родители после разорения. Реньяро выгнали из нее, когда нечем стало платить аренду, но через четыре года он вернулся и… скажем так, квартира перешла в его собственность. Первая его действительно крупная афера.

Не дворец, конечно. Две комнатки, узкий балкончик, сырость по углам, старая лепнина, ковер продран, крыша протекает… зато на Большом канале. Это не Дворцовая площадь, но тоже чего-то да стоит. И Реньяро давно мог арендовать или даже купить что получше, но деньги интересовали его не ради благ, которые они дают, а как вещь в себе. Как доказательство очередной успешной проказы.