Реньяро слушал это с удовольствием, хотя кожу сквозь ливрею припекало все сильнее. Камин не успел остыть настолько, чтобы сидеть в нем долго.

— А эта блеваная шхуна с дерьмом! — продолжал сетовать дож. — Целая шхуна шелков… и дерьма. Мой таможенник купил целую шхуну дерьма. За мои деньги. С-с-с-с-су-у-у!.. мои деньги. Как я его… глаза бы ему вырвал, чтобы глядел лучше, но на нем пояс… нет, какой же скот это сделал?.. Двенадцать блеваных тысяч. Двенадцать тысяч. Ох… у меня руки немеют, когда я об этом думаю.

Браута робко коснулась руки мужа. Тот раздраженно дернул щекой. Дожа душила бессильная ярость, он явно долго злился там, в уединении, прежде чем решил пойти и выплеснуть куда-нибудь то, что накопилось.

И не только злость. Зажатый в каменной кишке, Реньяро не видел, что происходит, но слышал каждый шорох — и сейчас он услышал шаги. Дож подошел прямо к камину… все-таки заметил?.. догадался?.. нет, не может быть… Браута шепнула⁈ Выдала⁈

Нет. Его светлость, владыка Таймуранга и его окрестностей, потомок славного и древнего рода э’Сандерра, просто встал возле камина, пошелестел деталями одежды… а потом раздалось журчание. Все еще горячий пепел зашипел, в трубу поднялась струйка пара… у Реньяро не дрогнул ни единый мускул, он молча висел и ждал… ждал… ох, как же долго…

В конце концов унижение закончилось — но только чтобы смениться другим. Дож решил, что раз уж он навестил жену, следует уделить ей внимание — и следующие пять минут в спальне раздавались пыхтение и сопение.

Потом еще пять минут. И еще пять.

Кажется, у дожа что-то не ладилось… Реньяро старался об этом не думать. Полностью сосредоточился на том, чтобы не издавать не звука, не падать и не слишком сильно поджариваться. Становилось все горячее.

— … Да повернись ты… — раздавались до него злые, приглушенные звуки. — Не так… вот корова… да не так…

Это продолжалось еще некоторое время. Мучительно долгое для Реньяро… и, кажется, для царственных супругов. Догаресса хранила гробовое молчание и только, видимо, покорно выполняла распоряжения мужа, которые становились все злее, отрывистее… а в конце концов выплеснулись в резкий шлепок.

— Ничего нормально не можешь! — рявкнул дож, хлопая дверью.

Реньяро выждал еще пару минут, убеждаясь, что э’Сандерра не вернется, чтобы сказать еще что-нибудь. Лишь когда догаресса встала и просеменила сперва к двери, а потом к камину, лишь когда она робко заглянула внутрь, Реньяро осторожно спустился.

— Вы все слышали, — грустно сказала Браута.

— Да, и очень вам сочувствую, — сказал Реньяро.

Догаресса приникла к нему и всхлипнула. Реньяро погладил ей волосы, ласково коснулся щеки… красавица отпрянула… а потом впилась в его губы.

Дальнейшее случилось самым естественным образом.

— … Почему бы вам не покинуть мужа, моя госпожа? — предложил Реньяро час спустя. — Я не дож и у меня нет дворца, но я тоже дворянин и в деньгах не нуждаюсь. В ближайшие дни я покидаю Таймуранг — не желаете со мной?

— Так скоро?.. — вздохнула Браута. — А мы только познакомились… хотя ваше имя мне все еще неизвестно… нет-нет, не говорите его!.. пусть останется тайной. Мне лестно ваше предложение, но я не поеду в неизвестность с… простите, мошенником. Это же на вас так осерчал мой муж, не так ли? Я ничего ему не скажу, но… давайте больше не видеться. Не будем лгать друг другу, любви меж нами нет, только мимолетная страсть.

Реньяро медленно склонил голову. Догарессе удалось его удивить.

И он не собирался задерживаться. Оставаться до утра опасно — разозлившийся дож может как переночевать в другой спальне, так и вернуться через час-полтора, как делает обыкновенно. И Реньяро простился с догарессой Браутой — простился навсегда, обещая вечно хранить в сердце ее образ, хотя оба понимали, что он вскоре сотрется из памяти.

Уйти через окно было невозможно — в спальне дожей его закрывала частая решетка, да еще и, кажется, с рунными печатями. Скорее всего, опасно даже прикасаться. Так что Реньяро вновь облачился в ливрею, поцеловал напоследок руку Брауте и исчез в темном коридоре.

Вышел из палаццо он точно так же, как вошел. Хорошенько выспался в пустой спальне, снова облачился в пальто, котелок и пенсне, заглянул в кабинет дожа, убедился, что тот удалился спать, прикарманил забытые на столе золотые карманные часы, и спозаранку, в первом рассветном часу, был застигнут дворецким в холле, у входа. Сделав вид, что только что вошел, что дверь была открыта, Реньяро спросил, может ли сегодня увидеть дожа, а услышав, что его светлость еще почивает и проснуться должен нескоро — сердито всплеснул руками и попросился написать другую записку.

На этот раз он оставил более короткую: «Сделайте внушение вашему дворецкому, чтобы он был осторожнее, впуская в дом незнакомых. Пока штрафую вас часами, дальше посмотрим на вашу осторожность».

Заботься о детях и стариках. Будь примерным сыном для своих родителей и хорошим отцом для своих детей. В прошлом ты сам был ребенком, в будущем ты сам станешь старцем.

Ктава, заповедь от Юмплы.

Мальдисс был в прекрасном настроении, несмотря на хмурое небо. Вчера на танцах Аталия э’Тароль наконец ответила на его ухаживания. Когда он, держа ее за руки и глядя в глаза, вымолвил, что любит ее больше жизни (и то была чистейшая правда), девушка, скромно потупившись, пролепетала, что у нее к нему те же чувства, и что она была бы счастлива прожить с Мальдиссом всю жизнь.

Это было вчера, в день Серебряного Скарабея. А сегодня Фарфоровый, и Мальдисс снова шел увидеться с Аталией, и в его душе пели птицы и светило яркое солнце, хотя реальное небо совершенно скрылось за тучами, и моросил ледяной зимний дождик.

В палаццо э’Таролей его уже хорошо знали, а слуги проявляли почти то же почтение, что к хозяевам. Почти все были уверены, что когда семейство отправится домой, в графство Тароль, Мальдисс поедет с ними.

Дож пока не назначил дату отъезда, но все уже знали, что это будет шестнадцатое число, Замшевый Скарабей. Потому что тринадцатое и пятнадцатое — это Мраморный и Малахитовый Скарабеи, Культидис и Ларгудис. Оба праздника Таймуранг отмечает шумно и пышно, и вряд ли Дартуро э’Тароль пожелает их пропустить. Особенно Культидис, Культурный День — раз уж он провозгласил себя покровителем искусств и принял опеку над пинакотекой Золотого Льва.

В то же время двадцать первое число — это Соломенный Скарабей, Бибидис. Это Домашний День, семейный праздник, который отмечают тихо и спокойно, а улицы пустеют, поскольку в Бибидис негоже без крайней нужды выходить из-под крыши, а уж отправляться в путешествие — совсем скверно.

Каждый знает, что если кто куда едет в Бибидис, удачи ему не будет, а будет только горе. Корабли в Бибидис не покидают гаваней, караванщики и паломники ждут до завтра, а порталы хоть и работают (волшебники дурные севигисты, это всем известно), но пустеют, как ни в какие другие дни.

Так что дож почти наверняка выедет в Замшевый день, чтобы к Соломенному добраться до Тароля и встретить Бибидис уже под крышей родового гнезда. Палаццо в Таймуранге — это все-таки не то, не настоящий дом. Все здесь считали дни до возвращения в Тароль, откуда большая часть слуг родом. В таймуранском палаццо останутся только смотритель и экономка.

Думая о том, как красивы будут их с Аталией дети, Мальдисс взбежал на крыльцо и постучал дверным молоточком. Обычно сразу после этого дверь распахивал чопорный мажордом, предлагая Мальдиссу войти и либо присоединиться к молодой госпоже в гостиной, либо подождать в холле, пока молодая госпожа оденется и спустится.

Но в этот раз все произошло иначе. Мальдиссу долго не открывали, в палаццо царила тишина, а в конце концов мажордом все-таки появился, но не распахнул дверь, а отодвинул задвижку, открыл маленькое окошечко и сухим, безрадостным голосом возвестил, что сегодня господа никого не принимают, пускать не велено.