Мальдисс сегодня работал «чижиком». Немножко играл, делал мелкие ставки, не заботясь, выигрывает или проигрывает, но больше суетился. Был при Реньяро недалеким приятелем — то давал дурацкие советы, то требовал немедленно уйти, то громко ссорился. Оттягивал на себя внимание в самые ответственные моменты.

— Просперина сегодня меня не любит, — досадливо сказал Реньяро, когда жирный купец сгреб его тридцать дукатонов, а рядом залилась хохотом его жирная женушка. — Я так без сапог останусь.

Он нервно постукивал по столу пальцем. Крупье поначалу обратил самое пристальное внимание на этот стук, потому что это тоже частый шулерский фокус. Подавать сигналы сообщнику, «говорить» ему свои карты.

Но в стуке не было никакой системы, на выигрышах это никак не отражалось, и крупье успокоился. Только усмехался, глядя, как Реньяро все сильнее нервничает, как кусает губы и дергает глазом, теряя все новые монеты. Мальдисс уже в отчаянии тряс его за руку, пытался силой утащить из игорного дома, но Реньяро только огрызался, выдергивал руку, требовал новую раздачу.

Он проиграл уже много. Больше двухсот дукатонов уплыло в карманы других игроков и самого дона Ровегара. Облизнув пересохшие губы, Реньяро хрипло сказал:

— Давай прямую. Пять монет на корону. И… распечатай свежую. Одни шулеры кругом…

Крупье понимающе кивнул, вскрывая новую колоду. Прямая игра, самое простое и честное — ставишь монеты, и угадываешь масть или достоинство. Выигрываешь на масти — получаешь вчетверо против поставленного, на достоинстве — в одиннадцать раз, а если то и другое — то аж в сорок четыре раза.

Где здесь выгода для самого казино?.. В джокерах, конечно. Карт ведь сорок шесть, а не сорок четыре.

Следующие десять минут были тягостными. Над ухом зудел Мальдисс, Реньяро трясущимися руками высыпал все новые монеты, ставил то на масть, то на достоинство, выигрывал и проигрывал, постепенно повышая ставки. От него уже не отрывались взгляды, все за столом молча смотрели на этот поединок игрока и казино.

— Семь на брос… Девять на задор… Десять на меч… Пятнадцать на монету… Три на… на Солдата… Двадцать на Герцога!..

Реньяро снова проиграл, долго колебался, а потом полез за пазуху и достал холщовый, туго набитый, перевязанный атласной лентой мешочек. На ленте была печать — Реньяро несколько секунд ковырялся, а потом потребовал:

— Нож!..

— Не смей, не смей, ты что, тля, не смей!.. — завопил Мальдисс. — Это Клюд-Клюд!

— Я отыграюсь! — крикнул ему в лицо Реньяро. — Нож!..

Крупье с усмешечкой протянул ему тонкое лезвие, которым распечатывал колоды. Реньяро разрезал ленту, и на стол хлынули дукатоны. Триста тонких золотых монет. Реньяро облизнул губы, поколебался, а потом отделил сразу сотню и сказал:

— Сто на… спираль. Просперина, помоги!..

Крупье хмыкнул, открыл верхнюю карту и чуть издевательски произнес:

— Монета.

Несколько секунд Реньяро сидел с закрытыми глазами. По телу бежала дрожь. Руки тряслись. Он с трудом взял один дукатон… положил на место… тяжело задышал… и резко толкнул вперед все, что осталось.

— Двести дукатонов на… Шута! — выкрикнул он в отчаянии.

Крупье криво усмехнулся, открыл карту… и его глаза резко расширились. А сгрудившийся вокруг стола люд взорвался криками. Реньяро захлопали по спине, завистливо завыли — а сам он сидел ни жив ни мертв, словно неспособный поверить в такое счастье.

Восемь тысяч восемьсот дукатонов ему отсчитали. Слишком много людей видело выигрыш, слишком громкий ор бы поднялся, попытайся казино не исполнить обязательства. В конечном счете игорному дому такое тоже на пользу — история о счастливчике разойдется из уст в уста, и многие захотят тоже испытать удачу.

Но смотрели на Реньяро очень пристально. И уходил он из «Медного Зольдо» очень быстро, волоча вместе с Мальдиссом два тяжелых мешка с золотом.

Укрепляй плоть, дабы дух имел достойное вместилище. В здоровом теле — ясный ум и воля к победе. Соревнуйся честно, ибо сила без благородства — лишь звериная ярость, достойная осмеяния.

Ктава, заповедь от Монго.

Зима в этом году выдалась особенно холодная. Часто лили ледяные дожди, тяжелый утренний думан стелился по земле. Но день Янтарного Ястреба, к счастью, выдался ясным, теплым и безветренным, и маэстро Кальдо представлял новую пьесу.

Пьеса называлась «Младолист», и была посвящена южным соседям, краснокожим варварам. Всего пятнадцать лет назад об этих кайшарах никто слыхом не слыхивал, а к югу от Нураона и Ирхекии лежало просто королевство Порос, которое тоже триста лет назад откололось от Ирхекии… славная была когда-то держава, большая и великая.

А в 1503 году откуда-то из лесов Пороса вышли эти самые кайшары — полудикие могавки, конные варвары, невесть откуда взявшиеся в глухих чащах. И были их не десятки и не сотни, а бессчетные тысячи, целый народ, свалившийся будто с неба. И были они драчливы, были они воинственны, и всего за несколько лун Порос пал, сохранив за собой только земли на юге, у великих болот Кеззури.

Все остальное получило название Младолист — в честь верховного вождя кайшаров.

Пороса кайшарам, к счастью, хватило, и другие земли они захватывать не стали. Но с грабительскими набегами пошли сразу же, причем первым стал как раз Нураон. В 1507 году кайшары дошли до Таймуранга и разграбили — но после отступили, потому что Таймуранг оказался добычей чересчур жирной и чересчур ядовитой. Кайшары взяли город с налета, выпотрошили рынки, дворцы, склады и храмы, захватили множество пленных — но удержать Таймуранг не смогли.

Среди бессчетных каналов их кони хромали и дохли, в тесных переулках варвары теряли свое главное преимущество, а по ночам их убивали горожане, моряки, наемники, брави, таймуранские гвардейцы, Обычные Люди и кадавры городского волшебника. К тому же в городе вспыхнула болотная горячка, занесенная с юга самими же кайшарами, и косила она прежде всего лошадей.

Луну спустя вожди поняли: еще немного — и добыча станет не наградой, а могилой. Они бросили то, чего не могли унести, отпустили лишних пленных, нагрузили обозы золотом, тканями, оружием и вином — и ушли обратно в степи Младолиста.

Таймуранг после этого лежал в дыму, но Нураон уцелел.

С тех пор минуло одиннадцать лет, Таймуранг худо-бедно оправился и восстановился, снова оброс жирком, а маэстро Кальдо написал о тех событиях пьесу, историческую трагедию с двумя главными героями. Вторжение варваров с юга, война, горести — и простая таймуранская девушка, которая влюбляется в юношу, одного из кайшаров. Он тоже любит ее, он переходит на сторону нураонцев, лишь бы быть с возлюбленной, и в конце погибает, защищая ее от своих же сородичей.

Пьесу давали на открытом воздухе, на набережной. Сегодня день Янтарного Ястреба, и для любой другой страны это просто обычный день. Но для Нураона это праздник, поскольку именно в день Янтарного Ястреба Нураон стал Нураоном. Это День Державы. Почти в любой стране есть праздники, которых нет в общем календаре, и у Нураона такой сегодня.

На набережной играл оркестр, стояли столы с угощением и полоскались знамена с гербом дожа э’Сандерра — волшебной совой Хурору, символизирующей богатство. Под этими совами и играли актеры театра Дорго. Им приходилось кричать, чтобы зрители слышали хоть что-то, но Аталия все равно не понимала половины происходящего, то и дело обращаясь за разъяснениями к отцу. Дож э’Тароль пьесу не знал, зато одиннадцать лет назад был среди тех, кто сражался с кайшарами — по пути к Таймурангу те прошли через графства Карап и Тароль.